Окровавленное сердце

      Солнце, горделиво распушившись, точно пышный цветок ярко-жёлтой астры, как бы нехотя отдавало свои драгоценные хризоберилловые лучики теплолюбивой земле. Ударяясь о воду, лучи крошились на множество осколков — искр-бликов — и стразами горели, подрагивая в быстром течении. Невесомые облака, принимая на себя часть светлого излучения, едва видно окрашивались в светло-лимонный оттенок с ноткой перламутрово-золотистого. Ветер, неспешно оббегая окрестности, наслаждался красотой предвечерней природы, недоверчиво косясь на возвышающийся лабиринт каменных стен построек — город.       С трудом проникая в некоторые части города, потоки света таяли, поглощаясь чёрно-фиолетовыми тенями. Редкая травка, чудом пробившаяся сквозь трещины в дорожном асфальте, измождённая и помятая, не отчаиваясь, жаждала солнечного тепла. Но лучи, как бы им не хотелось, не могли достать её, застревая на кирпичных потрескавшихся стенах и блестящих стёклах окон. Деревья, окружавшие некоторые дома, печально роняли свои жухлые листья, среди которых были не только пожелтевшие и окрасившиеся пламенистым багрянцем, но ещё и совсем зелёные, отчего им становилось ещё грустнее и тоскливее.       Серо-дымчатый кот спокойно прогуливался по знакомому узлу мелких закоулочков, погружённый в свои медленно догорающие мысли. В них ничего особо интересного не было, однако он любил самокопание, в свободное время, коего много, отдаваясь именно ему. Но от раздумий бродягу оторвал грозный мяв, схожий с громогласным боевым кличем, а на тёмно-серую шкуру нацелились сразу четыре разъярённых взгляда, выжигающих, словно высокоточные мощные лазеры.       — Твоя морда мне кажется смутно знакомой, — с железного мусорного бака соскочил крупный коренастый кот, шерсть которого была светло-коричневой и блестящей, словно отполированная бронза, а полные ненависти глаза вспыхнули насыщенно-изумрудным. «Твоя тоже, паршивое отродье», — подумал пепельный бродяга, нервными взмахами хвоста отгоняя подступившие к сознанию воспоминания, связанные с этим котом.       — Не узнаёшь, Бронзовый Орлан? — к котищу обратился щуплый и тощий котишка, которого, видимо, от презрения, всего трясло. У него был умеренной длины иссиня-чёрный топорщащийся мех, разбавляющийся светло-серыми носочками на всех четырёх лапах, и матовые лунно-серебряные глаза. — Это наш старый знакомый, Феррум, — при назывании имени он расхохотался, словно безумный.       К Бронзовому Орлану и дёргающемуся коту молча подошли ещё двое — угольно-чёрный, как смоль, покрытый мелкими мышастыми крапинками, и древесно-бурый с бледно-медовой грудкой и животом. И вся шайка оскалилась, предвкушая прекрасные рубиново-багряные фонтанчики, неистово хлещущие из обмякшего тёмно-серого трупа. «Вот чёрт! Я думал они уже давно сгинули отсюда, выгнанные целой стаей злобных овчарок… Неужели вернулись, гады мышеголовые?» — мысленно взвыл Феррум, как можно быстрее пытаясь найти место, где был бы шанс унести лапы, но забор был слишком высоким, а на стену ему было и подавно не забраться. Отступить назад тоже не представлялось возможным — ещё три прибывших отрезали путь обратно.       — Ах, Коаль, как я мог забыть нашего дорогого друга? Но наш дорогой друг тоже кое-что забыл. Он забыл погасить свои старые долги. Но мы же ему простим, верно? — басовитый голос разразился в гогочущем неприятном смехе. Бронзовый Орлан сделал шаг вперёд к Ферруму, тоже самое сделали и все остальные коты, прижимая тёмно-серого к красной кирпичной стене.       «А ведь в моей жизни только-только всё наладилось! И не мешал никто, и даже Келья стала относится по хорошему, кидая влюблённые взгляды… Можно мне ещё пожить?» — бродяга зажмурился, а в воображении проскочили кошмарные картины с мельчайшими подробностями: окровавленное расчленённое тело поедает, чавкая, мерзкая костлявая псина с растопыренными ушами и размахивающимся хвостом. Сладко облизнувшись, она оставила куски мяса гнить, и… В реальность кота вернула жгущая боль в районе щеки. Благо, Бронзовый Орлан пока что только «играется» и отшучивается с котами из его шайки. Но значит ли это, что шансы на выживание есть?       — Приятно, а?       — Ага, конечно. Прям массаж! Да только вот отвратительный из тебя массажист, — процедил сквозь стиснутые от боли клыки Феррум, взирая на гримасу главаря шайки одним бледно-голубоватым глазом — второй, правый, был прикрыт из-за раненной щеки.       — Мы это исправим, не волнуйся, — подскочил дрожащий тёмно-синий котишка, названный главарём шайки Коалем. Кажется, свою тряску он унял, но из-за его радостных прыжков понять это было трудно. — Можно я ещё ему что-нибудь расцарапаю, Орлишка?       — Нет, думаю, не требуется. Наш замечательный друг сейчас по хорошему отдаст все свои долги и продолжит прекрасно жить в этом удивительном мире! Не так ли, Феррум?       — Пошёл к чёрту, гадкое подобие кота.       — Ну ладно. Но если спросят, то мы ответим, что ты сам на наши когти и клыки напоролся. Конечно, Коаль, можешь ему оставить пару отметин где-нибудь, а потом мы всей семёркой вспорем ему живот, — спокойно, чётко проговаривая каждое словечко и наполняя его свежей, горящей, алой, как кровь, ненавистью, произнёс Бронзовый Орлан, ярко-малахитовыми глазами прожигая в Ферруме отверстие.       Бродяге ничего не оставалось, кроме как обречённо зажмуриться, съёжившись в комок, и нетерпеливо ждать смерти. «Келья, только влюбившись в Миража, сразу его потеряла, только нашла интерес во мне, как я тоже в мир иной отправился… Бедняжка, совсем от горя с ума сойдёт, наверное», — внезапно подумал дымчатый кот, представив хрустально-бирюзовые слёзы, вытекающие из погрустневших тёмно-синих глаз, в которых печаль уничтожает любовь, радость и искрящуюся тягу к жизни. Не успев попрощаться с прохладным осенним небом, перед глазами всё резко покраснело, а затем утонуло в нахлынувшей, словно сокрушительное цунами, мгле. «Смерть?..»

***

      — Представляешь, что случилось? Он умер. Вернее, его убили… А ведь хорошим был! Но, знаешь, я теперь поняла, что самый лучший, идеальный кот жил так рядом, причём с самого начала меня любил! Да, я про Феррума, — оживлённо рассказывала пшенично-горчичная кошка, лапкой поправив покосившийся глянцевый ошейник, отчего ярко-золотой бубенчик на нём зазвенел.       — Бедняжка Миражик, — опустила голову другая, блестяще-серебристая. — Но домашним не место в суровом городе. Выходить проветриться, конечно, можно, но не далеко. Знаешь, Келья, как сейчас опасно? Ах, тьма тьмущая собак, и столько же, даже, возможно, парочку в довесок, злобных котов-убийц, — она покачала маленькой головкой.       — Эх, Монета… Знаю, вообще-то, но с Феррумом мне теперь ничего не страшно! Когда-то этот храбрец прямо на моих глазах отогнал свирепую псину, метко попав ей по глазам. Правда, тогда он меня до жути бесил своей назойливостью, и я просто опустила этот факт, — Келья вздохнула, а её ночные синие глаза блеснули каким-то несчитываемым чувством, похожим на взволнованность или беспокойство.       Внезапно рядом с беседующими кошками оказался кот с взвихрённой, пушистой шёрсткой медно-рыжеватого цвета. Подняв сквозняк быстрым бегом, он встряхнулся, избавляясь от застрявших в завитушках меха опавших листьев. Его жёлтые, как сырная луна, глаза мерцали леденящим ужасом, а лапы, скованные им же, сотрясались и подкашивались.       — Пока вы тут болтаете, твой, Келья, возлюбленный сейчас истекает кровью! Лучше бы помогли мне что-то с ним сделать!       — ЧТО? Нет… неужели он тоже… МЁРТВ?.. — домашняя кошка уже хотела в истерике выть и царапать асфальт тротуара, как вдруг процедила: — Веди, Рыжик! Если ты врёшь, я из тебя рыжее одеяло сделаю!       — Да вроде жив ещё. По крайней мере, когда я его увидел, он ещё дышал. Пойдём. И нет, не вру, я случайно в его кровь вляпался, видишь красноватые пятна на лапах? — кот быстро, но чётко протараторил и унёсся куда-то вдаль, а Келья вскочила и торопливо последовала за ним.       Её сердце панически отбивалось о рёбра, обливаясь багряно-вишнёвой жидкостью. Оно только-только обрело крылья, только-только глубокие раны более-менее затянулись, как вдруг они вновь открылись, а крылья оборвали, вырвав с мясом…