Окровавленное сердце

      Сквозь веки пробивался яркий неестественный свет. Неужели это рай? Или это такой ад? Может быть, чистилище? Хотя, судя по горьковатому запаху каких-то Прямоходских химикатов, от которого жгло в ноздрях, это всё-таки ад. Веки кот разлепил с трудом. Сверху находился светильник, излучающий холодное белое свечение, на который было больно смотреть — глаза начинали краснеть и слезиться. А по сторонам от себя он ничего не смог разглядеть — потяжелевшая голова совершенно не поворачивалась, да и всё тело внезапно оказалось крепко скованным неизвестными силами, будто обратилось в камень.

***

      Через прозрачное и чистое стекло окна проскакивали лучи от звёздного сияния, небольшая часть которых, отражаясь от лоснящейся блестящей шёрстки, превращала домашнюю песчано-горчичную кошку с медными полосами в побеспокоенного призрака исчезнувших звёзд. Но она ни удивлялась своему необычному внешнему виду в посеребренных лучах, ни любовалась далёким мерцанием таинственных хрустальных страз. Она, погружённая в глубокую депрессию, молчаливо горевала, беззвучно завывая и всхлипывая от преодолевающих её отрицательных чувств. Всё внутри было порвано, растерзано, приплющено и смешано в пронзительно-красную кроваво-мясную кашу, и эта субстанция, пусть и воображаемая и невидимая, но вполне реально внутри тела ощущаемая, грозилась вытечь через уши, ноздри и рот, заполонив собой весь мир…       Мысли — лишь остатки былого разума, лишь пепел после вспыхнувшего пожара эмоций. Они надоедливо кружились стайкой прозрачно-белой моли, вгрызаясь в черепную кость, словно в мех. Толку в себе не несли, наоборот — мешались своей навязчивостью, назойливостью, путаясь и спотыкаясь в потоке депрессивного мотива. Осознание того, что кошка осталась со своим Прямоходом совсем одна, вспарывало ядовитым лезвием живот. Смертоносный медленнодействующий яд пагубно действовал на и без того измождённую, возжелав полностью её убить, уничтожить. А она не могла сопротивляться — сил больше не было.       — Ну ничего, — она кричала в полуоткрытое оконце, вымещая гнев на чёрном искрящимся небосклоне. — Я знаю, что это сотворил Бронзовый Орлан и его компашка. Они не смогут, не успеют скрыться. Я их настигну. Я отомщу им и за Миража, и за Феррума. Я их всех, всех семерых порву, я отомщу, отомщу! — бедняга сорвала голос и в порывах ярости, не удержавшись, выпала из окна, неудачно приземлившись в какой-то ветвистый царапающий кустарник.       Красивый малиновый ошейник, задетый кустарником, порвался и сорвался с шеи, повиснув на одной из множества ветвей. Бубенчик, глухо побрякивая, отвалился и прикатился прямо к лапам домашней. Она, взвыв, отпихнула его, как клубок ниток, и понеслась в неизвестном направлении, «куда глаза глядят», хотя из-за горячих горько-солёных слёз практически ничего не было видно.       Луна, словно один большой блестяще-серебристый взирающий глаз, наблюдала за убегающей вдаль кошкой. Казалось, она неодобрительно покачала головой, но совершающей побег было совершенно плевать на её мнение, и на мнение всех в этом мире. Сейчас, когда она ни с кем не связана, ни от кого не зависит, ей было плевать на всё.

***

      Наконец-таки, после долгих дней заключения в полностью белоснежном помещении, его выпустили на улицу, где жгучий запах заменил аромат свежей влаги. Первое, что ему захотелось разглядеть, было высокое небо. Плотно облеплённое мягкими меховыми облаками, точно сладкой белой ватой, оно, пыхтя, шумно дышало, окатывая тёмно-пепельного кота прохладным влажным воздухом. Видимо, строгая осень даёт о себе знать. Трава, скукоживаясь от наступающих холодов, поредела, окрасившись сухим жёлтым. Колышась на слабом, но пробирающем ветре, она совсем озябала, поникнув.       На глаза попался выделяющийся из нудной картины тусклых оттенков забор, сеткой туго сплетённый из блестящей ярко-серебристой, почти белой, проволоки. «Интересно, а где я? И как я тут оказался? И почему меня заперли на какой-то пустынной полянке? К чему вообще такая защита? И вообще, защищают меня или наоборот?» — голова раскалывалась от вопросов, но ни одного ответа не было, а искать негде. — «И чем обмотали моё тело? А как поживает Келья? Знает ли, что я жив? А остальные как? А шайка Бронзового Орлана ещё там, в городе? И… всё, пожалуй, хватит. Итак понятно, что ответы на все эти вопросы я получу нескоро…»

***

      — Где она? Келья! Ты здесь? — взвыла светло-серенькая, мышастая кошка с неоново-голубым ошейником, оглядывая залитую утренним светом площадку у входа в подъезд — место, где обычно находилась её подружка. Мёрзлая осень въедалась в тёплую серебряную шубку, желая пробраться внутрь и всё остудить, но взволнованное состояние домашней кошки лишь создавало защиту, быстрым перекачиванием крови прогревая шкуру и подшёрсток.       Светлая обыскала чуть ли не весь город, благо, он был маленьким. В итоге, решив проникнуть к потеряшке в дом через окно, на кусте, что располагался прямо под наружным подоконником, она обнаружила свисающий с ветки покоцанный глянцевый ошейник, на котором бледно-желтоватые лучи играли подрагивающими бликами. Монета, так звали ищущую кошку, сипло взвыла:       — Что ж за времена-то такие паршивые! Одна нарядила своим ошейником куст и смылась, второго и третьего прихлопнули! Как так жить? Боюсь, скоро и нашего Рыжика кто-нибудь возьмёт и сотрёт с лица этой планеты одним из множества доступных способов…

***

      Кошка, именуемая Кельей, уже четыре дня была в бегстве. В ещё теплящемся, живом сердце послышались приглушённые отголоски протяжного зова — кто-то, не отчаиваясь, упрямо звал Келью обратно, в лабиринт каменных зданий города, в уютные и родные стены своего дома. Но она упорно шла вперёд, через тёмные туннели зелени, слегка подкрашенной осенним мерцающим золотом.       Келье уже не было так жгуче и больно — казалось, неизвестные дебри увядающего осеннего леса нежным лечебным бальзамом ложились на незатягивающиеся раны и кровоподтёки сердца. Печальная прощальная трель перелётных птиц, посвящённая тающему на глазах лету, хоть и навевала грустные мысли, но прекрасно действовала на подбитые депрессией нервы. Потускневшая бирюза заплаканных небес во всём кошке поддакивала, вспоминая столько пролитых по этим темам ливней-слёз.       Пусть и изрядно поредевшая в связи с прохладой, но дичь всё же имелась, причём попадались ещё не успевшие сильно исхудать грызуны, как, например, вчера пойманная упитанная лесная мышь, из-за веса не смогшая нормально от охотницы удрать. И пища, отличающаяся от привычных квадратных кусочков чего-то схожего с мясом из пакетика, тоже стремительно восстановляла последствия долгого горевания.       Но в этой горячей битве глубокая грусть тоже не отступала, намереваясь бороться до самого конца — не на жизнь, а насмерть. И Келья, дремля в ложбинке, полностью заросшей мягким, точно бархат, мхом, в своих снах, вернее кошмарах, видела его — окровавленного, порванного на куски, изуродованного до неузнаваемости и переломанного во всех местах, где только можно что-нибудь сломать, — Феррума. И от этого даже самые тёплые, светлые и приятные осенние ночки превращались в самые стылые, грозные и ужасно непредсказуемые.       Трудно было сказать, устала Келья так жить или наоборот — наслаждается практически каждым моментом. Потому что и то, и другое было правдивым. Горько-сладкое, чёрно-белое.

***

Лапы, видимо, в некоторых местах сломанные и всё-таки не до конца зажившие, подкашивались и жутко ныли от непродолжительного бега. Тёмно-серый кот рухнул на хрустящую жёсткую траву медновато-золотистого цвета мордой вниз. Он не знал, что с ним сделали Прямоходы, где он был заключён на целую луну и каким образом вообще попал туда, но главное, что теперь, наконец, ему удалось выбраться из тягостного заточения, а побледневшее от тоскливости небо, медленно оголяющиеся кривоствольные деревья и травянистый покров земли не были закрыты четырьмя стенами, полом и потолком белого цвета. Свобода!       Пусть тупая приглушённая боль и жгла всё тело, препятствуя совершению любых движений, но дымчато-пепельный кот, упорно боль превозмогая, встал на дрожащие лапы и с десяток раз прошагал вперёд, к манящему густому лесу, где ещё не всё обратилось в безумное осеннее торжество, окрасившись в блистающее бронзово-рыжеватое золото. Насыщенно-смарагдовая с оттенком болотного шелестящая зелень в этом лесу не переставала бороться за честь лета, пытаясь вытеснить осенние листья, ненавистно скидывая их с деревьев и унося торопящимся в даль ветром.       Сознание заполонили свинцовые клубы плотного тумана, но кот, преодолевая их, уже не шёл, а полз, поглощаемый горящей болью, словно внутри плоть с усилием обжигали целые заросли озлобленной крапивы. Всё тело пробило неконтролируемой дрожью, точно сохатого оленя пулей, ещё сильнее мешая пробираться к цели. Но упорство не сломилось, а значит, нужно продолжать стремиться к лесу, что он и сделал.

***

      Пускаясь в невесомый пляс, узорчатые хлопья первого снега, закружившись в вихре резвого ветра, мягко садились на бледно-бурые травинки. Но несмотря на пробирающий до костей холод, снежинкам было слишком тепло, и те, только приземляясь, мгновенно таяли. Келья, направляясь к дуплистому дереву, где обычно охотилась на белок, в очередной раз уже по привычке распушилась и встряхнулась от пробивающегося к плоти морозца. Два рыже-огненных зверька, испуганно озираясь по сторонам и отмахиваясь от ледяных хлопьев, взмыли вверх по стволу и скрылись в своих домиках-дуплах.       Уже нешуточно царапающий ледяными когтями ветер пронёсся по всему лесу, издавая пугающее душераздирающее завывание, пробиваясь сквозь стену из падающих ледяных пушинок. Отказавшись от всякой там охоты, бывшая домашняя кошка, скача по обжигающему стылостью подушечки лап слою снежинок, направилась к своей укромной ложбинке, прикрытой ветвями кустарника. Но, прежде чем она там оказалась, её чуткие ушки уловили скрипучие кошачьи шаги, а в нос ударил запах кота, всю осень проведшего где-то на осенней лесистой полянке. Этот кто-то, с трудом перебирая застывающими от мороза лапами, шёл по снежному покрову, останавливаясь, чтобы осмотреться и принюхаться.       — Кто ты? — робеющим голосом спросила Келья, боязливо озираясь по сторонам. Но кроме веток, на которых до последнего держались осенние листочки, чёрных стволов высоких деревьев и какой-то дымчато-пепельной кошачьей шубки она не увидела… стоп! Эта шерсть была так знакома, но жизни в городе и в лесу были словно отдельными, и городские воспоминания словно неполностью выветрились… а ведь к этой горстке серого меха она питала нежные чувства любви… стоп. «Феррум!»       Кошка бежала сквозь дерущие кожу голые ветки, бежала со стремительно намокающими глазами, а кот, обернувшись, радостно понёсся к ней навстречу. Светлый, горчичный с медными мраморными узорами и однотонный тёмно-серый меха смешались в нежном объятии, согревающем в холода лучше тысячи Прямоходских обогревателей…       — Феррум? А я думала, что ты… ну, эм… умер, — глаза цвета насыщенного ночного индиго в упор вглядывались в тускло-лазоревые, точно разошедшийся трещинками лёд, а затем их обладательница звонко расхохоталась.       — Знаешь, мой ангел, сначала тоже так думал, — тускло-лазоревые глаза моргнули, а затем Феррум тоже разошёлся в сладком, счастливом смехе.       Они вдвоём так и сидели, глядя друг на друга, окружённые невообразимо пляшущими снежинками, радуясь тому, что спустя столько времени, наконец-таки, встретились…