Окровавленное сердце

      По лазурно-бирюзовому бархатному небосводу, расслабившись, медленно плыли облака, словно оброненные в весенний ручеёк пёрышки чисто-белой пташки. Величественная зима, ещё две недели назад занявшая свой трон времён года, заботливо устилала промёрзшую почву пушистым снежным покровом, а стылую воду от мороза защитила крепким толстым слоем расписного льда. Оголённые ветви, подрагивающие от холода пронизывающих ветров, приоделись в блистающую в лучах света, точно отполированный бриллиант или хрусталь, накидку из хрупкого инея.       На горизонте уже виднелись высокие и не очень постройки. Какие-то были сделаны из кирпича, какие-то облицованы лакированными тёмными досками, какие-то просто скучной серо-бетонной многоэтажкой возвышались над домами с меньшим количеством этажей. Асфальтовые потрескавшиеся дороги, насквозь пропахшие смрадом выхлопных газов, чёрной извивающейся змеёй выделялись на фоне тусклых однотонных стен.       Отмороженные лапы практически не чувствовались, то ли от морозящего снега под ними, то ли от усталости, но идти всё равно было надо, особенно тогда, когда родной город уже можно было увидеть. Слева, своей тёмно-серенькой шёрсткой касаясь бока красивой кошки, устало тащился кот. Его матовые глаза ещё сильнее затуманились, потемнели, став похожими на глаза мертвеца. Но облачка пара, исходящие из его полураскрытой пасти, говорили, что он пока жив.

***

      — Ох, Рыжик, ком свалявшегося меха, ты где пропадал? Я тут от страха чуть не умерла, а ты таскаешься где-то! — взъелась домашняя кошка с лоснящейся светло-серебряной шёрсткой и ярким голубым ошейником, небрежно вылизывая медно-пламенного котика с завихрённой лохматой шубкой. Тот, посмотрев на неё непонятным взглядом с нотками таинственности, ответил:       — Эх, Монета… как была в детстве трусишкой, так и во взрослости осталась. Меня просто мой Прямоход не хотел выпускать. Говорил «Ты куда идёшь? Колотун внеземной на дворе! Простынешь — денег на ветеринара у меня нет». Я ему сердечно клялся, что буду оберегать себя, как зеницу ока, но он просто отпихнул меня от двери. Сегодня я наконец-таки смог приоткрыть форточку и сбежать, однако если Прямоход вернётся с работы раньше времени и увидит меня, разгуливающего по улицам, боюсь, от меня останется только мягкий рыжий плед.       — Вообще это не просто страх, а инстинкт самосохранения, — с притворной обидой буркнула кошка, лизнув Рыжика в ухо. — Ты же понимаешь, каким страшным выдался этот год! Двоих убили, одна пропала…       — Что? Кто пропал? — огненно-апельсиновый кот подскочил, не дав Монете долизать его растрёпанную вздыбленную шёрстку.       — Ой, да, тебя же больше месяца не было… Келья исчезла, оставив после себя лишь один след — сорвавшийся с шей ошейник, — сказала Монета, потупив взгляд светло-салатовых, почти лимонных, глаз. Рыжик скорбно опустил голову, вглядываясь в лапы. Повисло горьковатое удушающее молчание, которое прервалось… глуховатым скрипом снега? Шагами каких-то котов? Беседой едва слышимых, осипших голосов, звенящих в зимней тишине?       Перед Рыжиком и Монетой упали, распластавшись по заснеженной земле, два кота, песочно-горчичный с бледновато-медными узорными полосками и однотонный пепельно-дымчатый. Вернее, кот-то один, а с ним кошка. А на с усилием приподнятых мордочках горели две пары таких знакомых глаз: потускневшие сизо-лазурные и тёмно-синие с нежным оттенком пурпурно-лилового.       — А вот и они, Келья и Ферр… стоп, что? Феррум, я думал, что тебе не удалось выжить…       — Скажем так, из потустороннего мира вылез, — усмехнулся бродяга, бесстрастным, опустошённым взглядом уткнувшись в снежный мерцающий покров. Он всё ещё не мог унять дрожь в отнявшихся лапах, а в зажатые между ребрами лёгкие с трудом пролезал воздух, но запах родного места, с детства приевшийся в голове, сейчас чувствовался совсем по новому, точно свежий аромат первых раскрывшихся весной почек, приободряя и наполняя теплотой.       Блестяще-мышастая и лохматый ярко-рыжий, словно очнувшись от протяжного сна, тряхнули головой и оттащили путешественников в подъезд. Хоть тут и не было тепло, но зато коварный морозящий ветер не подкрадывался под шкуру, остужая и без того охлаждённое тело. Молчаливо поблагодарив хлопотливых друзей, Феррум и Келья, плотно друг к другу прижавшись, начали погружаться в лёгкую дымку сновидения, а Монета, загоревшись искрами заботливости, принялась энергично парочку вылизывать, согревая их и подзывая присоединиться Рыжика.       А сон был сладким и нежным. Ведь снилось лето с зелёными крыльями растительности с пестреющими крапинками из разноцветных плодов: светло-зелёного крупного крыжовника, маленьких смородинок красного, чёрного, бело-желтоватого цвета. А на летней опушке редкого мелколесьица, залитой позолочено-лимонными лучами солнышка, сидела она. И её задумчивые тёмно-синие глаза, глубине которых нет предела, источали сладкую, как янтарный мёд, и нежную, как лепестки юной розы, любовь. А он, нежась под тёплым светом вместе с ней, внезапно почувствовал прожигающий насквозь взгляд оранжевых глаз.       — Ты наслаждаешься этой жизнью в последний раз, — ядовитый голос с громкой болью ударил по ушам, словно прямо внутри них одновременно выстрелили тысячи охотничьих ружей. — Каким бы ты живучим ни был, скоро события, окрасившись чёрной кровью, обернуться так, что жизнь для тебя станет в разы кошмарнее мучительной смерти!       После этих зычных слов приятные ноты сна начали бесследно исчезать, будто сугроб под натиском невыносимой тридцатиградусной жары. Ярко-изумрудная травка вытеснялась заполоняющей опушку липкой чернотой с тошнотворным смрадом горькой крови. Сама Келья начала трансформироваться в ужасающего невообразимого монстра. Сначала красивые глаза, преобразовавшись в тёмную жидкость, вытекли из глазниц, а потом… леденящее чувство страха заставило сознание, наконец-таки, вынырнуть из пасти испортившегося сновидения.       Пришёл в себя Феррум в незнакомом месте, хотя точно помнил, что заснул вместе с Кельей в подъезде, в мглистом укромном уголочке под каменной лестницей. Под лапами чувствовалась мягкая обитая бархатом подушка, слегонца продавившаяся под весом тёмно-серого кота. Перед глазами была стена, облицованная светло-охровыми обоями с тускло-бронзовыми узорами в виде расписных витиеватых завитушек и древесно-шоколадный небольшой плинтус. Пол был прикрыт мягким шерстяным ковром тёмно-рубинового цвета чуть ли не на всю комнату.       По спине прошёлся, лаская, чей-то пушистый объёмистый хвост, и Феррум, даже не думая, сразу догадался, кому он принадлежит. Он привстал, слезая с подушки, и уже хотел задать мучающий его вопрос, как кошка сразу на него ответила:       — Понимаю, я сама удивилась. Вот, обживайся, это моя квартира! — внезапно Келья осеклась, робко исправив на «то есть наша с моим Прямоходом». — Оказывается, пока мы спали в подъезде, мой хозяин, всё время моего отсутствия не прекращая поиски, всё-таки нашёл нас и решил обоих принести домой, — домашняя кошка блеснула прекрасными глазами, лапкой поправив свой новый ошейник — с таким же ярко-золотистым бубенчиком, но сам другого цвета, синевато-ночного, схожего с оттенком её взора, так ещё и украшенный россыпью блестящих жёлтых страз в форме пятиконечных звёздочек.       Феррум, осмотрев новый аксессуар возлюбленной и одобрительно кивнув ей головой, он улыбнулся, растопыривая свои длинные усы. Дымчатый кот обычно питал только презрение к этим лысым, странным существам, совершающим необъяснимые и безумные поступки, но сейчас он, узнав, что из холодного помещения его забрали в тёплые и уютные четыре стены, подумал: «А если не все такие ужасные? А если в этом мире существуют великодушные и добрые Прямоходы, помогающие, а не приносящие вред?»       — Ой, Феррум, дорогой, ты это услышал? Хлопок дверью! Кажется, хозяин пришёл из магазина. Пошли скорее, он наверняка что-нибудь вкусненькое принёс! Давай наперегонки, — Келья, спешно это протараторив, вылетела из комнаты и понеслась по коридору в гостиную, поднимая за собой сквозняк. Кот, будто очнувшись, тоже резко рванул, с трудом пытаясь обогнать светло-золотистую красавицу.       Высокорослый Прямоход с прилизанными каштановыми волосами снял шапку, небрежно положив её на тумбочку, скинул чёрную балоновую куртку, повесив её на напольную вешалку, и присел, чтобы погладить подбежавших четвероногих. Келья с радостью подставила ему свою нежную шейку, задрав головку, а Феррум недоверчиво и немного боязливо косился на скользящую по его растрёпанной шерсти лысую Прямоходскую лапу.       — Мои милые четвероногие питомцы, быстрее на кухню, вот увидите, я такое вам купил! — счастливо пророкотал его голос, а затем парень отправился вперёд по коридорообразной (в этой квартире полно коридоров) гостиной. Горчично-песчаная кошка прыжками бежала, да так, что складывалось ощущение её полёта, пепельный кот же небыстро, но с явным интересом последовал за ними.       Кухня. Светлая комната с полом, уложенным мраморной бело-голубоватой плиткой, стены покрыты нежно-лазурными обоями. В углу стояла газовая плита, рядом с ней расположилась раковина с тумбой, дальше стояла парочка кухонных шкафчиков.       — Красиво, — вздохнул бродяга. И тут он задумался. «Бродяга? Или уже бывший? А нужна ли мне эта домашняя приторно-сладкая жизнь?»       — Кстати, моего хозяина зовут Мартин Митчелл. Эй, Феррум, смотри, это же отборная колбаса фирмы «Делишес Митс»! Моя любимая! — светло-золотистая полосатая кошка, заметив и почуяв запах колбасы, начала переминаться с лапки на лапку и невысоко подпрыгивать.       Прямоход, отрезав от палки нежно-розовой колбасы два кусочка, наклонился и протянул их питомцам. Келья охотно вытянула верхний, положив на пол и с наслаждением начав поедать, а Феррум недоверчиво сверкнул глазами, принюхался, робко взял из лысой лапы колбасу, откусил маленькую часть, и, почувствовав необычный сладко-мясной вкус, в миг расправился со своим куском. «Странно. На вид выглядит как непонятно что, а вкус и запах — приятная, мясная, заставляющая течь слюнки», — удивился про себя дымчатый кот, принимаясь языком приглаживать шёрстку.

***

      Опять чёрная пена с запахом поглощала прекрасно начавшийся сон, обращая его в кошмар. Вновь явился темнеющий призрак убитого Миража, начав хрипло гаркать, завывая и шипя от одолевающей его злости и ревности. Но теперь тёмно-серый кот уже не боялся, ведь первый такой раз стал своеобразной прививкой или мгновенной закалкой. Но произошло нечто… кажется, Феррум не мог проснуться. Даже когда его лёгкие полностью заполонила мерзкая прилипающая жидкость, даже когда волнение и ужас перешли все существующие грани, даже когда где-то далеко, в мире реальности, он почувствовал психические встряски и пихания в бок…       — Да! Да! Подавись, подавись! — взвизгнул дух, а по утопающей поляне прокатился рокочущий хрипловатый гогот, скорее смахивающий на непрекращающиеся, продолжительные приступы агонического, безумного кашля.       Феррум хотел прошипеть сходящему с ума что-то в ответ, но лёгкие были залиты обжигающей смольной кровью, а любое напряжение голосовых связок отдавалось адской, нестерпимой болью. Почему кошмар резко стал таким настоящим, а реальность отдалилась даже не на второй, а на ещё более далёкий план? Как выбраться из него? Что вообще происходит? Это когда-нибудь закончится или он теперь навсегда заточён в кипящих льдом угольно-чёрных водах с мерзким запахом крови? «Помогите! ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕЕЕ!»       — Твои мысли громче моего голоса, — отозвался Мираж, в левитации содрогаясь над продолжающими захлёстывать на поляну волнами, а затем, искривившись, словно в горле, поцарапав его, поперёк застряла острая рыбная косточка, призрак добавил: — Но не волнуйся. Это так, просто лёгонькая тренировка, несерьёзная разминка. Дальше будет ещё хуже. И никто, никто тебе никогда не поможет. Ты морально сгниёшь, ты решишь убить себя сам!       Чернота отступила, сначала выбираясь из лёгких, затем медленно утекая с опушки. Пусть солнечные лучи и не вернулись, а трава, потемнев и прогнив, никогда больше не блеснёт хрустальной росой, колыхаясь на ветру, но самая кошмарная часть ужасного сна исчезла. Яростный и жаждущий мести, как когда-то жаждал сам Феррум, Мираж, оставив после себя лишь два непотухающих янтарных глаза, растворился, а дрожь во всём теле потихоньку унялась. Но что сейчас случилось? И почему до сих пор не выходит проснуться? Почему не удаётся пробить стенки сна, пробравшись в реальность? Что нужно сделать, чтобы покинуть эту поляну и оказаться рядом с Кельей, как обычно валяющимся на своей подушке в нелепой позе?       Пепельно-дымчатый, а сейчас, весь пропитанный липкой жидкостью, почти чёрный, кот успокоился, отдышался, расслабился и закрыл глаза. Он попытался связаться со своим телом, находящимся в реальности. У него это получилось, но всё, что он мог — чувствовать под собой бархатную подушку. Толчки и встряски прекратились. Видимо, Келья, которой не удалось пробудить своего возлюбленного, совсем отчаялась — чуткие ушки поймали едва уловимое рыдание и всхлипы, а шерсть трескалась от исходящих слева горьких волн слёзной горести.       Распахнув бледно-голубые с оттенком серого глаза, Феррум надеялся всё-таки проснуться в тёплой комнате с красным ковром на полу, но, «чёрт меня побери и покроши мелкими квадратными кусочками в кошачий суп», взору предстала уже наскучившая объеденная чернотой опушка поредевшего мелколесья. От отчаянья и ужаса кот, прилёгши на спину, начал рыдать. Горестно, взвывая и дрожа, рыдать. Теперь было уже реально страшно, скорее всего, даже безвыходно. Эта песчаная мстящая тварь заключила его в галлюцинации сознания, именуемые сном, обвив проржавевшими невидимыми цепями и окружив выход в реальность непробиваемым барьером. От мыслей о том, что этот отвратительный изощрённый мир стал его новой реальностью, в которой он заперт навеки, без возможности выбраться или просто умереть, хотелось выть, уничтожая голосовые связки, но сил уже не было, хотелось рвать и метать, но некого, ведь в этой комнате пыток кот был заперт один.

***

      — Только всё наладилось, как вдруг опять что-то случилось, — тихий плач уже охрипшего голоса, ударившись о стены комнаты, рассыпался в дребезги. Кошка, издавшая его, лежала над неподвижным, не просыпающимся, но живым телом. Вконец отчаявшись, она просто бездействовала, лишь изредка поддаваясь слезам и воя навзрыд, срывая голос до конца.