Долг чести

Жар, страшный и всепоглощающий, окутывает тебя, языки пламени лижут беззащитные ступни, вырывая из разодранного горла уже даже не стоны — нечеловеческие крики боли. Ты теряешься в ней так глубоко, что уже не можешь вспомнить ни кто ты, ни почему ты здесь. Единственное желание — это перестать ощущать эту дикую, обжигающую боль, заставляющую бессильно корчиться в связывающих тебя путах. А чертов огонь, как назло, не думает даже подниматься выше, чтобы наконец убить тебя, что сейчас стало бы единственным возможным избавлением. Нет, он мерно горит, заставляя горячие слезы катиться по щекам, почти тут же высыхая от жара костра, разведенного под тобой. — Хватит, умоляю, хватит!!! Я больше не могу! — кричишь ты на грани слышимости из-за сорванного голоса, когда тело скручивает в очередной болезненной судороге, в бесполезной попытке уйти от источника боли. Твои уши закладывает от треска костра под ногами, но даже так ты с какой-то нереальной четкостью слышишь музыку, которая преследует тебя каждую ночь. Сейчас она звучит как-то особенно торжественно. Будто утверждает правильность всего происходящего здесь. Воспоминания, связанные с этой мелодией, заставляют горло конвульсивно сжаться и вырывают у тебя полузадушенное рыдание. Просто теперь, когда ты вспомнил, почему ты здесь, прекрасно понимаешь, что ничего не прекратится, пока боль, которую ты испытываешь, не доведет тебя до крайней точки отчаяния. Пусть даже ты осознаешь, что все это не на самом деле, твои ощущения настолько яркие и реалистичные, что сейчас ты не видишь особой разницы. — Отпусти меня, ну отпусти же! — кричишь ты с невероятной яростью, и тут же задыхаешься от боли, потому что пламя у твоих ног, будто в ответ на твою злость, лизнуло голень. — Ты ведь знаешь, что для этого нужно сделать? — неожиданно раздается знакомый низкий голос. — Сдаться? — как-то беспомощно шепчешь ты, понимая, что ещё никогда за все это время не был так близок к тому, чтобы действительно это сделать. Ощущение, будто из-под ног выбили опору, а сил, чтобы держаться, почти не осталось. И даже осознание того, что вся эта боль не больше, чем фантом, который отступит, как только ты откроешь глаза, ни капли не помогало. Глубоко внутри тебя что-то, если ещё не сломалось, то пошло глубокими трещинами, и ты чувствуешь, как вместе с этим чем-то ломается и твоя решимость противостоять мучителю. Единственное, что пока заставляет тебя сопротивляться — ощущение животного ужаса, которое пронизывает тебя при одном звуке голоса незнакомца. От него веет чем-то запретным, страшным и настолько темным, что боязно даже думать о том, чтобы с головой окунуться в эту тьму. — Правильно, сдаться. — Что это значит? Что мне нужно будет сделать? — впервые за все время вашего противостояния интересуешься ты. — Я же объяснял уже, все проще некуда. Просто отдай контроль, позволь мне принимать за тебя решения и подарить покой твоему разуму. Я даже выполню твое самое сокровенное желание, если попросишь. Я не желаю тебе зла, незачем бояться меня. Все что я хочу, это помочь… Ты практически растворяешься в этом глубоком грудном голосе, но очередная вспышка жара и боли, от полыхнувшего с новой силы костра выводит тебя из того состояния транса, в которое погрузили увещевания мучителя. Разве тот, кто хочет помочь, станет издеваться, причинять боль, доводить до отчаяния? Разве кто-то, от кого веет тьмой и злобой, станет помогать бескорыстно? Черта с два! Он сделает только хуже, в твоей жизни все же остались вещи, которые эта мразь может уничтожить, и ты просто не имеешь права сдаваться, даже если в следующий раз он придумает что-то похлеще, чем сжечь тебя на костре. — Нет. — Ты можешь сопротивляться сколько угодно, Джошуа, но рано или поздно тебе не останется ничего другого, кроме как сдаться… Я буду уничтожать тебя изнутри, а они подточат твою уверенность снаружи. И когда тебе на самом деле будет некуда пойти, просто вспомни мои слова, и ты поймешь, где сможешь найти покой. — Иди к черту! — выдыхаешь ты, и очень хочется верить, что твой голос прозвучал достаточно уверенно. *** Это была просто катастрофа. Во-первых, потому, что Джошуа терпеть не мог женских слез, во-вторых, потому, что, несмотря ни на что, не испытывал никакого желания утешать Лиз сейчас. То есть, от него, конечно, этого никто и не требовал, но взгляды, периодически кидаемые на него миссис Хаплберри и самой ревущей Лиз, недвусмысленно давали понять, кого именно они винят во всем случившемся. Нет, если вдуматься, возможно, оно так и было, вот только Джошуа не мог ничего изменить, да и, если уж быть совсем откровенным, не видел в произошедшем никакой огромной трагедии. Просто ежегодная поездка в Лондон семьи Хаплберри откладывалась на две недели по причине непредвиденных трат. Что именно означало это словосочетание, учитывая короткий взгляд, который на него кинул мистер Хаплберри, прежде чем сообщить сию прискорбную новость членам своей семьи, понять было нетрудно. И да, если бы Джошуа не переехал к ним, возможно, и не пришлось бы откладывать поездку, но, черт возьми, неужели это имело какое-то принципиальное значение, поедут они на следующей неделе, или через три? Впрочем, видимо, для членов семьи, в отличие от Джошуа, эта поездка имела какой-то сакральный смысл, и они просто не могли себе позволить отложить её даже на день, не говоря уж о целых двух неделях. По крайней мере, именно это ему, очевидно, пытались дать понять, бросая тяжелые укоряющие взгляды… А Лиз, к тому же устроила из этого целый спектакль со слезами и уговорами. Как будто от её гнусавых причитаний в семье просто обязаны были появиться лишние деньги, чтобы её высочество Лиз Хаплберри ни в коем случае не утруждала себя лишним ожиданием и отправилась в Лондон вот прямо сейчас, сию секунду. Честно говоря, Джошуа и сам не заметил, как постепенно его отношение к родственникам из снисходительно-понимающего стало саркастичным и даже немного злым. Наверное, любой человек рано или поздно не выдержал бы и перестал прощать отвратительное поведение даже двенадцатилетней девочке, не говоря уж о её родителях, которые тоже, собственно, вели себя не намного лучше. Разве что вслух ничего не говорили и не капризничали. — Это ты во всем виноват! — неожиданно воскликнула Лиз, ткнув в Джошуа пальцем, и зашлась в новом приступе рыданий. Впрочем, для кого-то может и неожиданно, а Джош как раз таки ожидал чего-то подобного рано или поздно. Претензии были настолько по-детски нелепыми, что Джошуа даже не смог заставить себя разозлиться. В чем он виноват? В том, что умер его отец? Господи, какая ересь. А стоящая в двух шагах миссис Хаплберри даже не подумала утихомирить собственную дочь. То ли она действительно не понимала насколько глупы слова её дочери, то ли просто-напросто предпочла не лезть в это дело, что, впрочем, было не менее подло. — И в чем же я виноват, позволь узнать? — все ещё стараясь не выдать всю степень своего раздражения поинтересовался юноша. — Если бы не ты, у нас бы хватило денег, чтобы поехать! Из-за тебя все откладывается! Нахлебник! — повторила девочка недавно услышанное слово. Джошуа видел, что миссис Хаплберри колеблется и, возможно, даже готова осадить собственную дочь, но на этот раз он просто не мог спустить все на тормозах. Да, он был благодарен новой семье, что те приютили его, да, готов был терпеть их молчаливое презрение и недовольство, но любому терпению рано или поздно приходит конец. — Наверное, мне стоит извиниться перед вами, юная леди, — спокойным, но почти ледяным тоном начал Джош. Лиз, которая до сегодняшнего дня даже не подозревала, что её названный брат может говорить так, только вытаращила глаза и с испугом заглянула в светло-серые, а сейчас почти стальные от ярости глаза Джошуа. — с чего же мне начать? Простите, что мой отец посмел так не вовремя умереть и тем самым отсрочить ваш заслуженный отдых в Лондоне всей семьей? Или, возможно, простите, что я не морю себя голодом, чтобы сэкономить вам те деньги, что вы тратите на мое пропитание? Если я что-то пропустил, укажите мне на мои прегрешения, будьте добры! Он с безразличием смотрел, как лицо Лиз морщится, а сама она заходится в очередном приступе рыданий. Это были неискренние капризные слезы, которые не вызывали ни желания утешить, ни сочувствия. Единственное, чего хотелось, глядя на эту наигранную истерику, так это всыпать ремня. И Джош очень жалел, что не обладал подобными полномочиями в этой семье. — Джошуа! — раздался прямо за его спиной громогласный голос мистера Хаплберри, и юноша прикрыл глаза, про себя чертыхнувшись такому исходу событий. Вот уж кто не должен был стать свидетелям его тирады. Мало того, что он довел Лиз до слез, так ещё не слишком уважительно отозвался о том, что семья Хаплберри делает для него. Где-то в глубине души на секунду шевельнулось чувство вины, но почти тут же вспомнились все те необоснованные придирки, которые опекун предъявлял ему почти ежедневно. Даже благодарность за кров и пищу не может перекрыть обиды на несправедливые обвинения, что ему приходилось выслушивать. — Да, мистер Хаплберри? — наигранно невозмутимым тоном пробормотал Джош. — Я бы мог стерпеть твое неуважение к нашей семье и тому, что мы для тебя сделали, но терпеть неуважение к твоему собственному отцу и моему лучшему другу, я не намерен, — брови главы семейства съехались где-то на переносице, а само выражение его лица не предвещало ничего хорошего. — Прошу прощения, если мои слова показались вам неуважительными, просто Лиз выразила мнение, что в том, что ежегодная поездка в Лондон откладывается, моя и только моя вина. Я позволил себе с ней согласиться и решил найти конкретную причину, за которую мне стоило бы извиниться. В результате, вспомнил только эти две и тут же поспешил принести свои искренние извинения! — Сарказм не красит вас, молодой человек, — от голоса мистера Хаплберри буквально веяло холодом, но сейчас Джошуа был достаточно зол, чтобы не обратить на это ни малейшего внимания. — Тем более не красит он, когда вы позволяете себе употреблять его по отношению к двенадцатилетней девочке. — Я был бы только рад, если бы мне не пришлось этого делать, но, к сожалению, в этом доме двенадцатилетним девочкам можно болтать все, что взбредет в голову, никто и не подумает одернуть. А так как я не обладаю властью рассказывать Лиз, когда и что можно говорить, а когда лучше промолчать, единственное, что мне остается — это парировать её нападки и прямые оскорбления. — Я предпочел бы, чтобы вы, юноша, не учили меня, как мне воспитывать собственного ребенка. Право, только уважение к вашему отцу не позволяет мне выпороть вас плетью, как нерадивого слугу, за подобные слова. Но видеть вас сегодня за общим столом во время ужина я не хочу, убирайтесь в свою комнату. Джошуа несколько секунд пристально смотрел прямо в глаза опекуну, а затем, не говоря ни слова, развернулся на каблуках и вышел прочь. Густая и болезненная обида клокотала где-то в груди. Юношу буквально тошнило от собственной беспомощности. Что он мог сделать? Ничего. Разве что смириться. Но это ощущение бесконечной несправедливости, которое буквально преследовало его все время, что он жил в этом поместье, буквально выжигало изнутри. Что такого он сделал этим людям и чем заслужил подобное к себе отношение? Да, его содержание стало дополнительным камнем на шее семьи, но как только Джошуа станет совершеннолетним, а завещание отца станет действительным, им тут же будут возмещены все затраты, ещё и сверху будут выплачены дивиденды. Да, возможно, сейчас это и не кажется столь уж существенным, но что же сам Джошуа может исправить в данной ситуации? Да ничего. В конце концов, это он потерял отца, единственного родного человека, а создавалось ощущение, что всем плевать на его горе. Каждый член семьи думал только о стоимости очередного куска хлеба, который Джош положил себе в рот. К черту!… Джошуа прилег на кровать и уткнулся лицом в подушку, чтобы стереть злые слезы, выступившие на глазах. Он потерпит, осталось чуть меньше двух лет, а это ведь не так и много. А потом он сам сможет диктовать условия другим людям, а не быть зависимым от чьего бы то ни было мнения. *** За весь день Джош так и не удосужился выйти из своей комнаты, хотя как раз этого, собственно, ему никто и не запрещал. Просто слишком уж велик был риск столкнуться с мистером Хаплберри, а к этому юноша пока не был готов. Боялся, что все же не сдержится и наговорит много лишнего, чем ещё больше осложнит собственное положение в доме. Уже ближе к вечеру Джошуа пожалел, что ему не пришло в голову все же выйти хотя бы за обедом, потому что голод давал о себе знать, а идти на кухню сейчас, когда он с легкостью мог встретить любого члена семьи, было ещё большей глупостью. По видимому, теперь ему придется дожидаться ночи, чтобы пробраться на кухню и все же перекусить хоть чем-нибудь, иначе голодный желудок не даст уснуть. Когда ближе к ночи в его комнату постучались, он ожидал увидеть за дверью кого угодно, начиная от жалостливой служанки, решившей занести ему поесть, заканчивая разгневанным опекуном, но, к его удивлению, за дверью стоял улыбающийся Этан с подносом на руках. Несколько секунд Джошуа не мог сообразить, какими ветрами друга занесло в его комнату в столь поздний час. — Ну что, ты так и будешь держать меня на пороге или все же позволишь войти? — иронично приподняв бровь, спросил Этан, а затем, не дожидаясь позволения, протиснулся в комнату и поставил поднос на стол. — Так-то ты встречаешь своего спасителя, который ценою огромных усилий принес тебе пищу и не дал погибнуть мучительной смертью. — О да, усилия были просто невероятны. Наверняка, ты сначала вырастил свинью, затем своими руками заколол животное, освежевал тушу, развел огонь, измельчил также собственноручно выращенные овощи, а затем обжарил все это в котле и теперь принес мне это рагу, пройдя по дороге через огонь и воду. — Ну, все длилось не так долго, но по количеству затраченных усилий было примерно равно предложенному тобой варианту. Ты даже не представляешь, что мне пришлось вытерпеть, чтобы уговорить повариху дать мне еды с собой. — О, даже и не рассказывай! — поморщился Джошуа, вспоминая какой вредной временами могла быть их повариха. Впрочем, к Джошу она относилась более чем благосклонно, потому он ни на секунду не поверил в россказни Этана. — В общем, зачем я, собственно, пришел, так это затем, чтобы рассказать тебе просто ошеломительную новость! — тут же перешел он к главному. Джошуа лишь безразлично пожал плечами, памятуя, что случилось, когда Этан в прошлый раз принес ему замечательную новость. — Сегодня за ужином я намекнул родителям, что хочу остепениться и жениться. Аргументировал тем, что я, вроде как, уже взрослый мужчина и вполне в состоянии принять на себя ответственность за семью. Я, честно говоря, ожидал, что отец ни за что не согласится с такой постановкой вопроса, но он напротив, знаешь ли, отнесся вполне благосклонно и даже выразил желание познакомиться с моей будущей избранницей. В общем, все закончилось как нельзя лучше, родители абсолютно не против моей женитьбы, отец гордится, мать умиляется, — лицо Этана так и светилось неподдельным счастьем, и Джошуа шумно вздохнул, стараясь не выдать глазами своей неискренности. — Так это же замечательная новость, я рад за тебя. Жаль, что меня там не было, — Джош попытался изобразить на лице хоть сколько-нибудь полноценную улыбку. Все рушилось просто на глазах и в эту самую секунду. Все то, что он считал для себя недостижимым, но все же лелеял надежду где-то в глубине души, как другие хранят веру в рождественское чудо, прямо сейчас шло прахом. — Вот уж действительно жаль, как же ты умудрился так достать папочку, что он отлучил тебя от общего стола? Такого даже со мной не происходило. Джош едва удержал себя от желания возразить: «Ну так то же ты, а то я. Разница огромна». Но все же решил, что не стоит начинать этот извечный разговор: «Отец любит тебя, просто не знает, как это показать». Надоело, право слово. — Не сказал бы, что это была исключительно моя вина, — все же не выдержал Джош. — Ну, насколько я понял, ты довел Лиз до слез. Мама была страшно недовольна. Не хочу тебя обвинять, все же меня там не было, но, как бы там ни было, ты не можешь не согласиться, что виноват перед ней, — брови Этана съехались на переносице, и Джош неожиданно для себя понял, что с таким выражением лица друг довольно сильно похож на собственного отца. Даже тон, которым он говорил сейчас, до крайности напоминал мистера Хаплберри. Немного раздраженный и разочарованный, словно Джошуа не оправдал каких-то его ожиданий. В голове крутились сотни вариантов ответа, начиная от подробного пересказа событий и заканчивая вымученными извинениями за свое поведение, но ничего из этого так и не сорвалось с губ. Потому что где-то в груди сдавило, а потом защемило острой болью. Джош научился безразлично слушать подобные упреки от кого угодно в этом доме, но только не от Этана. Его слова были словно подлое предательство, которого никак нельзя было ожидать, нож в спину от того, кого ты считал своим единственным союзником. Это было слишком… Просто слишком. Все, что он придумал себе в отношении Этана, было не больше чем иллюзией. Единственный друг и близкий человек в этом доме, тот, кто защитит и поддержит в любой ситуации. Смешно! Первая же возможность — и Этан тут же встал на сторону собственной семьи. Не задумываясь ни на секунду, даже не пытаясь выспросить у Джоша его версию произошедшего, он уже приговорил его. Виноват — и точка, не важно, что там было на самом деле. Казалось бы, такая мелочь, но так больно Джошуа не было, даже когда Этан всего несколько минут назад говорил о женитьбе. Тогда он считал, что потерял любимого, который, собственно, никогда и не принадлежал ему. Потерял свою фантазию. Сейчас он ощущал, будто потерял единственного человека, которому мог доверять. Хотя точнее сказать, что Джош никогда и не имел такого человека. Всего лишь придумал его себе, чтобы было не так сложно привыкнуть к новой жизни, в которой он был абсолютно никому не нужен. — Джошуа, Джош! — он только сейчас осознал, что Этан зовет его и, судя по взволнованному тону, далеко не первый раз. — Да что с тобой такое? — Ничего, все в порядке, — деревянным голосом ответил Джош, стараясь незаметным движением стряхнуть с себя сжимающую его плечо руку. — Я понял, что ты думаешь по этому поводу, а теперь, пожалуйста, уйди, у меня что-то разболелась голова, наверное, стоит лечь спать пораньше, — это даже не было ложью. Голова не просто болела, а раскалывалась, но на фоне всех переживаний Джош успел напрочь об этом забыть. — Да ладно, Джош, ну что ты так остро реагируешь? Ну, извинишься перед ней завтра, делов-то, это не смертельно, мы все ошибаемся. Джош на секунду прикрыл глаза. Он был уверен, что стоит ему встретится взглядом с Этаном, и тому не составит труда прочесть все его мысли. — Да, хорошо, но я прошу тебя, уйди, — резко охрипшим голосом попросил Джошуа. — Хорошо, — немного озадаченно проговорил Этан. Он искренне не понимал, что же такого он сказал, что Джош так отреагировал. Джошуа услышал хлопок закрывшейся двери и бессильно откинулся на кровать. На какие-либо мысли или чувства просто не оставалось сил. Будто что-то внутри, что заставляло его анализировать окружающий мир и надеяться, что все не столь ужасно, как кажется, не просто сломалось, а раскрошилось в мелкую пыль. Джош просто устал, ужасно, невыносимо устал… *** Стальные кинжалы чертят обжигающий узор по твоему телу. Ты почти не чувствуешь самих прикосновений, но след, который они оставляют, наливается обжигающей болью, не дающей тебе закрыть глаза и просто уснуть. На этот раз боль в твоем сне не так уж и сильна, гораздо страшнее то чувство безысходности, которое ты испытываешь, потому что на этот раз ты как никогда четко осознаешь, что все это закончится не раньше, чем надоест твоему палачу. А длится это уже долго, очень долго. Проклятая музыка не дает тебе закрыть глаза, хотя ты чувствуешь невероятную слабость, которая усиливается с каждой каплей крови, стекающей по твоему животу и спине. В висках неприятно стучит, и сердце постепенно замедляет ритм с каждым ударом. — Ну что, Джошуа, ты готов принять мое предложение? Впервые ты не кидаешься тут же возражать незнакомцу, а лишь устало поднимаешь голову, пытаясь сфокусировать на его фигуре взгляд. Перед глазами все расплывается, и ты с трудом можешь уловить суть его вопроса, сквозь наваливающуюся слабость и обжигающую боль от порезов, которые он выписывает на твоей спине. — Я вижу, что готов… Мне очень жаль, что все они так поступали с тобой. Но ты ведь знаешь, что единственный, к кому ты можешь обратиться за помощью, это я. Ты просто маленький мальчик, тебе не справиться со всем этим в одиночку. А я не отвернусь от тебя. Джошуа, отпусти же себя наконец. Сдайся. Ты ведь знаешь, что я не собираюсь причинять тебе боль, в отличие от них. Слова пробивались словно через вату, едва доходя до разума. Но все же откуда-то в голове всплывает тот самый вопрос, который ты хотел задать давным-давно: — Кто ты? — полушепотом вырвались у тебя слова. — У меня много имен, и большинство из них тебе ничего не скажет. Джошуа, не играй со мной. Я ведь вижу, что ты потерял свой якорь. Тебе больше не за что держаться, ты просто не вынесешь больше, а я предлагаю тебе помощь. Если хочешь, я назову тебе свое имя, позже, когда ты дашь свое согласие. Ну же, Джош, соглашайся, я избавлю тебя от боли и страха, приму за тебя любое решение, просто сдайся наконец… Ты уже и сам не замечаешь, как по твоим щекам струятся горячие слезы. Ты бы хотел, как и прежде, сопротивляться и произносить «Нет» с твердой уверенностью, но больше не находишь в себе сил для этого. Не находишь причин, чтобы бороться. Бархатный голос твоего мучителя обещает избавление от той боли, что поселилась внутри тебя. Не фантомной, а самой настоящей, которая не исчезнет, когда ты проснешься. И ты так устал от неё, что даже тьма, которую сулит тебе согласие, уже не пугает так сильно. Что хуже — боль или пустота? Сложно сказать, но терпеть боль ты больше не можешь, и пустота сейчас кажется избавлением, а потому ты сам не до конца понимая, что же значат эти слова, произносишь срывающимся голосом: — Хорошо, я сдаюсь, ты победил. Почти тут же ты слышишь редкие хлопки, которые, отразившись эхом от стен, превращаются в рукоплескания. — Умница, Джошуа, я так и знал, что ты сделаешь правильный выбор, — голос незнакомца больше не звучит успокаивающе, от него мурашки бегут по телу, а волосы на затылке становятся дыбом. — Ну, что же, я обещал тебе одно выполненное желание, чтобы уравновесить наше соглашение, а я, в отличие от большинства людей, всегда выполняю свои обещания и всегда возвращаю свои долги, потому ты можешь пожелать чего бы то ни было, и, если это будет в моих силах, я исполню твое желание. — Этан, — почти не соображая, что именно имеет в виду незнакомец, бормочешь ты. Слово «желание» сразу напомнило о вашей размолвке. Ты хочешь помириться с Этаном, хочешь вернуть ваши прежние отношения, но сил объяснить все это нет. И тебя очень удивляет громогласный хохот, который раздается вслед за твоими словами. — О да, это желание я выполню с удовольствием, — ты хочешь переспросить, что имеет в виду твой мучитель, но тут же чувствуешь, как твое тело сковывает тяжелая слабость, боль уходит, восприятие становится каким-то вязким, а эмоции притупляются. Ты словно в полусне, но при этом прекрасно осознаешь, что происходит вокруг. — Ну, что же, Джош, отдыхай, тебя больше никто не потревожит. Ты хочешь возразить, но на это не хватает ни сил, ни желания. Зачем, зачем кому-то что-то доказывать? Вокруг покой, тишина и больше ничего. Ни боли, ни грусти, ни слез. Разве не этого ты хотел?