The Dreamers

Чимин не любит аэропорты в них всегда пахнет тоской и влекут они за собой расставания. Сегодня он расстается с Хосоком всего на неделю, но все равно как-то грустно, даже погода под стать его настроению – дождливая. Простывший, по словам Хосока, Юнги не смог его проводить, но он отдал младшему свой шарф, пахнущий розами, чтобы оставаться рядом хотя бы так. — Не скучай и не давай Юнги грустить, он тяжело себя чувствует в первые дни моего отъезда. Хосок улыбается солнечно, разгоняя скопившиеся тучи над городом и головой Чимина. Он улыбается всегда красиво, младший не может это отрицать; хосокова улыбка собирает в уголках его глаз маленькие гусиные лапки, обнажает ровный ряд зубов, округляет яблочки щек и делает его невозможно очаровательным. Красные пятна появляются на лице Чимина, когда тот осторожно касается поцелуем его лба, а после и носа, совершенно невинно и даже по-детски, абсолютная противоположность того, что они делали раньше. Обняв Хосока, казалось, у Чимина в руках вся нежность мира и он не готов её отпускать, ни сейчас, ни после. Выросший собственником, Чимин слишком отчаянно цепляется за то, что ему дорого. Ему было тяжело делиться игрушками с детьми на игровых площадках, любимыми мясными пирожками с кузенами, лучших друзей с кем-то чужим. Но Хосок нечто другое, он не может забрать его себе навсегда и держать взаперти. В этом случае все по-другому, если он не будет делиться, то не получит ничего. Ни Хосока, ни Юнги, он даже потеряет себя, потому что эта потеря вряд ли пройдет также безболезненно, как кража пирожка или ручки из пенала. Выпутавшись из теплых объятий, Хосок оставляет смущающий поцелуй где-то под подбородком, в последний раз просит не скучать и исчезает на неделю, махнув рукой на прощание. Чимин ждет, пока знакомые плечи исчезнут за последним поворотом и только спустя пару секунд разворачивается на пятках, чтобы уйти. Навязчивое желание остановить до сих пор держит его за руку, но он уже не сможет – его не пустят на посадочную полосу. Когда часы отбивают полночь, Чимин ощущает подкрадывающееся одиночество, что вот-вот отогнет краешек одеяла и коснется его нагих ступней. Он спал один в своей постели сотни раз, но этой ночью ему особенно холодно. Внезапный страх, ударивший его куда-то в область груди, заставляет в панике подскочить на кровати, потому что где-то там, всего в сорока пяти минутах езды от него, есть тот, кому может быть хуже. Крошечный и хрупкий Юнги в эту ночь также остался один. Чимин более чем уверен, что того этой ночью окружает бесчисленное количество теплый одеял и подушек, в обратном случае – он бы покрылся инеем. Возбужденный желанием спасти Чимин почти срывается к Юнги, чтобы согреть и обезопасить. Воображение подбрасывает ему ломкие образы, ускользающие, но остающиеся в его сознании как винный дурман. Холодные ноги в натянутых выше лодыжек охристых носках, теплые пижамные штаны контрастного синего и толстовка хосокова, поверх растянутой водолазки с высоким горлом и необъятная тревога, что собралась под ребрами. Если Чимин приедет к нему этой ночью, то вряд ли чем-то поможет. Он навестит его следующим вечером, обязательно навестит, иначе холод окутает уже двоих. Юнги вряд ли окажется против томатного хлеба собственного приготовления со специями и рыбы на ужин. Каким бы он не был привередливым, никто и никогда не отказывался от пищи приготовленной чиминовыми руками, тем более с любовью; Юнги не посмеет проигнорировать его старания. Чимин слишком часто ловит себя на том, что старается как можно лучше заботиться о Юнги, его чувствах, здоровье и особенно питанье(возможно потому, что это получается у него лучше всего). Забота о Юнги – искупление, медленное преодоление вины за Хосока; очень жаль, что им необходимо его делить. Если бы они повстречались в другое время и при других обстоятельствах и намного раньше, непременно стали бы друзьями, может даже любовниками, коими являются и сейчас, но без постоянного чувства обязанности облегчить чужое существовании. А Чимин всегда исполняет желаемое, только поэтому после пяти вечера он жмет на дверной замок, неуклюже подпирая коленом пакет с продуктами для запланированного ужина – пшеничная мука, помидоры для хлеба, свежемороженая скумбрия и контейнер с печеным картофелем, - чтобы Юнги не умер с голоду в ожидании. Остальное он найдет и здесь, в десятках баночек собранных самим хозяином. С обратной стороны двери слышится грохот и скулеж, напоминающий собачий. Странно. Заведи Хосок собаку, он бы непременно позвал его посмотреть на нового члена их особенной семьи, но этого не случилось; Чимину остается только гадать. Юнги открывает дверь потрепанный и раздраженный в огромном зеленом хосоковом свитере, что висит на плечах, и легинсах с бабочками, обтягивающих тощие ноги. Он бурчит что-то невнятное под нос и убирает черную челку назад, забавно путаясь в слишком длинных рукавах. — Ты соскучился, хен? — высокий голос заставляет старшего резко подскочить на месте и неловко оттянуть подол свитера, закрыв тканью узкие бедра. Юнги мнется на месте и чуть кивает, пропуская Чимина внутрь коридора: он действительно не ожидал, что кто-то появится в его доме до конца этой недели. Пока старший захлопывает дверь и неуверенно топчется на месте, не зная, что ему делать, Чимин по-хозяйски проходит на кухню, выгружая на стол бумажный пакет без ручек. Кто их вообще придумал? — Что ты собрался делать? — тихо спрашивает старший, остановившись в дверном проеме. — Кормить тебя. — Я не голоден, — Юнги осторожно пробирается внутрь кухни и закрывает спиной раковину с одной единственной грязной чашкой из-под горячего шоколада. — К вечеру будешь, — Чимин даже не поворачивается к нему, пока говорит и разбирает пакеты, он слишком уверен в своей правоте и необходимости заботиться о хене. — Лучше помоги мне с уборкой, — ворчит старший и уходит в гостиную. Чимин идет за ним следом, пока Юнги поднимает с пола лимонно-кремовые шторы, которые осторожно складывает и кладет на подоконник. Еще в их первую встречу Чимин отметил любовь старшего к пастельным тонам и то, как они чертовски ему идут. Юнги насквозь пропитан нежно-лиловым, что струится от него мягкими лучами с розовым отливом, пропитывая любовь все вокруг. — У вас есть собака? — внезапно спрашивает Чимин, вводя старшего в ступор. — Нет, почему ты спрашиваешь? — Я слышал скулеж, когда стоял за дверью. — Это был я, — смущенно шепчет Юнги и прячет улыбку в диванной подушке, которую поднял с пола. — Я вешал шторы, когда услышал дверной звонок. Это было неожиданно, я напугался и упал со стула. — Милый мой, — протяжно восклицает Чимин, подбегая к старшему, чтобы осмотреть на наличие синяков и ссадин. А после целует в лоб ненавязчиво и треплет смольные волосы, пока тот румянец на щеках прячет и жмурится от ласки. Открыв глаза, все, что он может видеть – созвездие родинок на ключицах и трещинки на пухлые губах, но это не отвлекает от теплых пальцев, касающихся его талии. — Все хорошо, — спокойно говорит Юнги и мягко улыбается, — но я буду не против, если ты повесишь их сам. — Все, что пожелаешь. Юнги не ожидал, что управлять младшим настолько просто, даже он со своим обаянием вымученной мышки справился с ним. Он и не успевает опомниться, как Чимин уже забрался на подоконник и ждет, когда любимый хен подаст ему шторы. Не проходит и пяти минут, как он спрыгивает вниз, заставляя сердце Юнги пропустить пару ударов. — Тебе нравится, хен? Подкравшись со спины, Чимин опускает руки на его талию и утыкается носом в ушко, пуская по коже старшего табун мурашек. Он выдыхает сиплое «конечно» и оборачивается. Чимин смотрит, не отрываясь, и в его щенячьем взгляде столько искренности, что Юнги невольно тянется сжать его руку в своей. — Ты такой красивый, — шепчет Чимин ему на ухо, касаясь кожи и серёжек обветренными губами. Он слышит, как тот улыбается совсем кротко, чувствует на кончиках пальцев его дрожь, от нежности и предвкушения, и понимает, что с каждой минутой теряет контроль и сам. Юнги выворачивается из цепких рук и исчезает в дверном проеме, предоставляя Чимину гостиную. Слабый смешок растворяется в воздухе с ароматом роз, в этом доме все пропахло цветами, и это чудесно, потому что Мин пахнет также. Стоит Чимину зайти за стеллаж, разделяющий гостиную на две части, как перед ним вырастает огромная картина без рамки. Её даже не потрудились повесить на стену – придвинули к стене для устойчивости, подперев цветочным горшком с кактусом, усыпанным желтоватыми веснушками. На высоком полотне рыжие лисицы прячутся от него за высокими цветами, притаившись и поджав ушки, Чимин уже дергается в сторону, чтобы пойти дальше, но глаза одной из плутовок кажется больно знакомыми. — Это логово Хосока, — раздается за спиной поясняющий голос, — он здесь рисует и свинячит. Юнги обходит его боком, боясь случайно задеть плечом, и поднимает фартук, измазанный охристой краской, с огромным карманом посередине, из которого торчат немытые лохматые кисточки. Старший раскладывает все по местам не глядя так, будто делает это уже сотню лет. Чимину думается, что возможно так и есть. — Его девиз, — Юнги вскидывает руку вверх к потолку, под которым висит огромный плакат в стиле поп-арт, от яркости которого жжет в глазах. «Доминируй и властвуй» гласит широкая надпись. — Очень на него похоже. Чимин неловко пятится назад – находиться с Юнги в этом узком закуточке искусства с запаха масляной краски становится невозможным. В тени антикварного витиеватого абажура он выглядит так, будто готов переписать историю эротики – эстетика сексуальности и невинности в одном флаконе, взболтать, но не смешивать, перед подачей посыпать лепестками белых роз. Вместо чаевых след от кровавой помады на стакане. Всего один шаг и Чимин больно врезается бедром в шкаф. Ворох бумаг разлетается по полу, Чимин едва ли не кричит от радости, когда замечает, что они пронумерованы. Опустившись на пол, он собирает их крайне осторожно, стараясь не помять тонкие листы. Чимин лишь изредка цепляется за слова, потому что слишком хорошо воспитан, чтобы читать чужие записки, но не в этот раз. Осторожно проводя кончиком пальца по аккуратным строчкам, Чимин понимает, что бумаги в папке – не просто конспекты или рецепты пышных пирогов, вписанные из журналов, а самые настоящие сказки, полные тепла, путешествий искусно изложенных премудростей понятных теперь даже ребенку. — Чимин, — теплые руки опускаются на его плечи, сжимая их ровно настолько, чтобы он мог понять, что залез в чужой ящик, случайно оставленный незапертым, — я соберу все сам. Тот послушным щенком поднимается на ноги и отходит в сторону, наблюдая, как Юнги укладывает стопку рукописей в салатовую папку на резинке, а после ставит на место, будто ничего и не было. — Это ты их написал? — подкравшись сзади, осторожно спрашивает Чимин, когда старший выходит за дверь. Тихое «Да» все, что слышит он в ответ, прежде чем Юнги скрывается в спальне. Неловкое «Это прекрасно», тонет в молчании – Чимин еще успеет это озвучить. Ментальная забота может переждать до ужина, который они проведут в гармонии и уюте. Юнги возвращается к нему спустя двадцать три минуты неловкой тишины (не то что бы Чимин считал), разбавленной лишь стуком ножа об нелепую деревянную доску в форме цыпленка. Он топчется на месте нашкодившим псом и старается избегать зрительного контакта, когда хватает морковку со стола, но забывает о ноже. — Соломкой, пожалуйста, — Чимин ставит перед ним терку, от чего старший вздрагивает так, как вздрагивают совершенно забитые.— Прости, — пригладив свитер на сжатых плечах, шепчет младший и целует в висок напоследок. Остальное время они проводят в тишине: Чимин не находит нужных слов, Юнги не находит нужных ответов. Так продолжается ровно до того, пока младший не сдержавшись говорит то, что не выходит из его головы уже добрые полтора часа. — Хосок не говорил, что ты пишешь, — сдавленно произносит Чимин, страшась затронуть тонкую ледяную корку. — Он и не знает, ¬— его голос хрипит после долгого молчания. — Я пишу лишь тогда, когда нахожусь на грани срыва. Чем мне хуже, тем больше и глубже. Не хочу, чтобы он знал о таком мне. Чимин не спрашивает о срыве, если Юнги захочет расскажет сам, а пока он просто будет рядом. Вечер они встречают, утопая в подушках и нежности друг к другу. Чиминовы руки покоятся в чужих пушистых волосах, пока он сам зарывается в чужие объятья. Юнги уговаривает его остаться этой ночью с ним, не навсегда, хотя бы на вечер. Сладкий аромат его духов, жасминовое дыхание и мягкие волосы не дают младшему отвлечься на что-то менее значимое. Ничто не значит столько, сколько сейчас значит Юнги, особенно его щечки, покрытые самой настоящей пыльцой фей, сладкие на вкус. Чимин чувствует жар, исходящий от кожи, – желание прикоснуться к чужой. Ему необходимо согреть и согреться, прижаться друг к другу сильнее. Провести теплыми руками по выступающим позвонкам, пробравшись под свитер, медленно спускаясь к пояснице – там и остаться. Оставляя следы своих губ на тонкой шее, Чимин идет все дальше, все ниже, потому что желание обладать поглощает с головой. Юнги не двигается, кажется, не дышит, пока теплое дыханье опаляет его плечи. Его желание не меньше, но мысли еще не достаточно смешались, чтобы поддаться искушению. Облизав сухие губы, он перехватывает чужие запястья и отстраняется, потому что так нельзя. Так нельзя. Чимин лишь кивает и обнимает за талию. Юнги, извиняясь, целует его за ушком. — В тебе столько нежности, что я даже не могу это описать. Если бы можно было в тебе утонуть, то я был бы уже на дне. Чимин тычется носом в треугольник между ключицей и шеей, совсем по-кошачьи. Засыпает на плече у Юнги, что пахнет персиками, розами и звездной палью. Приятно. Юнги ждет несколько минут, прежде чем ласково поглаживает по голове. Он не засыпает, в его мыслях снова пропавший без вести Хосок, оставленный на столе ужин и Чимин – Чимин – Чимин. На фоне их нежности тихо звучат мультяшные голоса 101 далматинца. Юнги утыкается в пушистые волосы носом, когда слышит вполне ожидаемый вопрос. — Почему ты ничего не говоришь Хосоку? — Боюсь, — он тихо признается, а потом прячет покрасневшее лицо в ладонях. — Я даже не публикуюсь под своим именем. — Ты публикуешься?! — взвизгивает Чимин и роняет Юнги на пол. — Прости, прости, прости, — младший спускается к нему и, извиняясь, зацеловывает ушибленные плечи, кожа которых приятно пахнет гелем для душа. — Не под своим именем. Мой редактор придумал мне имя, это я его попросил, не волнуйся. — Скажешь? — Только не смейся, — Юнги лежит на чужих коленях, пока мягкие ладони поглаживают его зарумянившиеся щеки, — Минари Янг. — Прекрасное ненастоящее имя для прекрасного настоящего тебя. Юнги смеется и прячет лицо в диванной подушке, отказываясь смотреть в блестящие теплотой глаза. Коснувшись его запястий, Чимин тихо зовет его по имени, и противиться ему нет сил. — Что? — попытки придать словам ворчливость проваливаются, когда его осторожно затаскивают на диван. Чимин лишь задумчиво качает головой и, помедлив, отворачивается к телевизору. — Я пишу стихи, — спустя некоторое время говорит он, — много стихов. Юнги переворачивается в его руках и одаривает вопросительным взглядом. — Давно? Чимин кивает и немного погодя целует его в лоб, слегка качая в руках замершего в ожидании мужчину. — С восьми лет. Юнги ахает, откидывая голову на чужую грудь. — Боже мой, и ни разу не брал перерыва? — Чимин в ответ отрицательно качает головой. — Совсем? — В доме моих родителей хранится все, что я написал за последние лет пятнадцать. — Должно быть целая книжная полка? — Три шкафа и ящик в столе, — отвечает Чимин. — А за последние две недели я исписал две тетради. — И ты не собираешься ничего с ними делать? — Поставлю на полку, как делаю обычно, — пожимает плечами Чимин и целует чужую пушистую макушку. — Ты не хочешь стать известным? Юнги, вопреки ожиданиям, просто задает следующий вопрос, а не осуждает, как это делают остальные, включая родителей. — Возможно, хочу, но мне, кажется, не хватает таланта. — Тебе кажется, потому что ты, Чимини, безумно талантлив. — Ой, да брось, — морщится Чимин, — ты даже ничего не читал. Ты разочаруешься во мне сразу, как только прочтешь первую строчку. — Не узнаем, пока не проверим, — Юнги разворачивается в его руках и кладет подбородок на чиминову грудь. — Принесешь мне парочку на пробу, я прочту и скажу. — Уверен? — Конечно, к тому же ты читал мои работы, а я твои – нет. Думаю, мы сможет узнать друг друга получше. Творчество открывает нам путь в душу человека, создавшего его. — И кто это сказал? — Я… Юнги смущенно улыбается и прячет глаза в складках чужой кофты. Его щеки и нос становятся розовыми и, Чимин не может перестать смеяться. Приподнявшись на локтях, он целует Юнги в лоб, вызывая у того тихое хихиканье. — Ты очаровательный, зефирка, — слетает с его губ и Юнги замолкает. — У меня никогда не было милого прозвища, — говорит тот и обвивает руками чиминову талию, укладываясь поудобней. Шум от телевизора заполняет всю комнату, смешиваясь с тихим сопением и гулом оживленного движения за окнами. Чимин осторожно вплетает ладони в черные вихры, принимаясь медленно перебирать пряди, чувствуя подушечками пальцев их природную жесткость. Его собственные волосы десятки раз выжжены краской стали совсем тусклыми и ломкими без должного ухода. Но светлые волосы кажутся ему милыми, и он не хочет от них избавляться, чего бы это не стоило. Когда он уже думает, что Юнги уснул, тот устраивает щеку у него на плече и глубоко вздыхает. — Хочешь расскажу тебе сказку о печальной любви и холодном лете? — его голос звучит по особенному хрипло, но не пугающе, сейчас это похоже на вкус кофейных кексов – горечь смешанная со сладостью в правильной пропорции. Низкий тембр тихо разносится по комнате и Чимин не может отказаться. — В крохотном городке, спрятанном от посторонних глаз, в лесной чаще жили очаровательные зверюшки. Они носили маленькие комбинезончики, расшитые цветами платья и вязаные свитера в плохую погоду, но никто и никогда не надевал обувь – чувствовать мягкую траву и прохладную землю под ногами было куда приятней. Лисенок жил в норе у подножия старого дуба, по утрам он подметал свое крылечко и досыта наедался сливками. Время до самого вечера он проводил на работе: раскрашивал витрины магазинов и детские комнаты, а в свободное время рисовал открытки, чтобы потом подкидывать их прохожим в карманы. Он здоровался со всеми, но слышали его голос не все. Возможно, он просто был слишком маленьким – размером с котенка, но котята его не любили. Лисенок завидовал котятам, ведь его никто не гладил, никогда. Он даже не знал как это, но видел довольные мордочки котят и сладостное мурлыканье. А еще котят было много, а он – лисенок – один. Каждый день он выходил к котятам, они не замечали его: проходили мимо и наступали ему на хвост. Ему было очень тоскливо, особенно поздней осенью, когда в город за сливками приходилось идти намного дольше. Лапы намокали и марались стоило ему ступить на землю, а открытки, которые он подбрасывал прохожим намокали в карманах. А еще ему было страшно, ночь накрывала их городок все раньше и раньше; лисенок боялся этой темноты. И вдруг ударили морозы. Колючий снег цеплялся за шерстку лисёнка, пробирался сквозь мех и колол острыми льдинками сердце. Лисенку было очень холодно, потому что середина июля вмиг оказалась январем, где бушуют метели, заметая слезы никому ненужных лисят. Это лето было самым холодным из всех, что удосужилось пережить лисенку, солнце больше не грело, оно не в силах справиться с морозами, что заставляли сердце лисенка леденеть. Лисенок не выдержал и упал на землю, свернулся калачиком в попытке согреть промерзшие лапки и рыжие ушки, но это не помогало, снег засыпал его, не оставляя надежды выбраться наружу, в холодное лето. Лисенок очень долго был под слоем снега, слушая стук собственного сердца. А котята все приходили к лисенку и закидывали его снегом, делая гору над ним еще тяжелее. Ждали, пока лисенок развалится на части, но они не замечали, что под этой толщей снега, из лисенка уже можно собирать пазлы. Никто не замечал его слез – они сразу же застывали, до того было холодным это лето. Спустя много лет лисенок почувствовал, что что-то не так: снег становился легче. Потому что там наверху, кто-то рылся в сугробе, кто-то искал лисенка, который боялся копать со своей стороны. Кто-то очень старался, и лисенок смог выбраться наружу из-под снега, где был. Перед ним стоял лисенок, такой же, как и он. — Так грустно и красиво, прямо как ты. — Не смущай меня, — ворчит Юнги и бьет Чимина по руке, тот в отместку целует его в макушку, вынуждая глухо простонать. Чимин вздрагивает, когда на его плечи ложатся тяжелые ладони. Он трет пальцами глаза, смаргивая сонливость, постепенно размытое пятно перед ним превращается в Юнги с порозовевшими щеками и носом. — Что-то случилось? — хриплым голосом спрашивает он. — Тебе пора на учебу, — Юнги едва не падает с дивана, когда Чимин вскакивает, запутавшись в одеяле. — Мы что так и уснули на диване? — Да, — с улыбкой отвечает старший, перебирая пальцами одеяло, — мне было тепло. — Я приготовлю завтрак, — говорит Чимин, вставая с дивана, поцеловав Юнги в нос напоследок. Юнги сидит так еще несколько минут, пытаясь спрашиваться со смущением, прежде чем подняться и уйти в спальню. Сидя на краешке кровати, он еще долго выбирает между персиковым, розовым и желтым свитерами. В итоге он убирает все в шкаф, выбрав простую белую рубашку и огромный зеленый кардиган с черепашками на карманах, который надевал от силы три раза; он купил его еще до знакомства с Хосоком. Он входит в кухню, как раз к тому моменту, когда Чимин уже накрыл стол. — Чай или кофе? — Чай. Зеленый, — Юнги ютится на своем законном месте – ближе к окну – и, закатав рукава кардигана, осматривает стол. — Твой чай, — Чимин ставит перед ним чашку и снова целует в пушистую макушку. — Ты меня смущаешь. — Именно поэтому я это и делаю, — весело отвечает младший и целует Юнги снова, но в этот раз в щеку. — Хорошо, — хмыкает Юнги, делая вид, что ничего не произошло, — но что это такое? — он тычет пальцем в тарелку, где на листе салата были аккуратно сложены небольшие золотистые палочки чего-то непонятного — Жареный сыр, мой отец часто готовил нам его на завтрак. Попробуй, это вкусно, — Чимин подносит один кусок к его рту, — скажи «А». — А… — Молодец, а теперь жуй. Вкусно? — Да, — отвечает Юнги и тянется за полной тарелкой. — На кого учишься? – спрашивает с набитым ртом. — Я еще не выбрал основное направление, пока углубленно изучаю литературу. Мне нравится, — пожимает плечами Чимин, облокотившись на стойку. — Хосок не писал? — он не хочет говорить о своем образовании, ему достаточно постоянных вопросов и упреков от родителей. Юнги в ответ мотает головой и отхлебывает чая из кружки. — Он никогда не звонит и не пишет, когда уезжает. Освобождается от всего лишнего, по крайней мере, он называет это так, — старший говорит об этом так, будто в этом нет ничего сданного, так будто его не волнует, что, вероятно, лишним считают и его. — Но теперь у тебя есть, — Юнги улыбается, не поднимая головы, и сразу отправляет в рот еще кусочек. От того, как вкусно он ест, у Чимина почему-то теплеет в груди. — Все-таки послание он оставил, — с тихим смехом говорит Юнги, пока Чимин моет посуду. На дверце холодильника под самым большим магнитом – глиняная летучая мышь, которую Хосок привез в прошлом году из Трансильвании, — прячется маленький салатовый стикер в форме бабочки. «Не скучай. Если будет скучно, можешь пожамкать Чимини» Юнги улыбается так ярко, и эта улыбка обнажает десна. На мгновение в нем появляется желание потрепать золотистые волосы младшего и поцеловать его в обе щеки, пока он в возмущении тянет губы и хлопает ресницами. — Что значит «пожамкай Чимини»? Я личность и сам решаю, кто будет меня жамкать. — Юнги в ответ смеется в голос, сгибаясь пополам, и упирается руками в колени, чтобы не потерять равновесие. — Я ему, что котенок какой-то ручной что ли? — Котенок тут я, — вытирая выступившие слезы, отвечает старший. Пару мгновений Чимин смотрит на него в ответ с абсолютно нейтральным выражением лица, и выглядит так, будто умножает в уме трёхзначные числа. Юнги в это время делает все возможное, чтобы не засмеяться. — Ладно, ты котенок, я согласен, — в итоге говорит Чимин и так же спокойно отворачивается к раковине. Юнги приходится осесть на пол от смеха, чтобы случайно не врезаться лбом в угол стола. Когда младший собирается уходить, Юнги выходит из ванной с полотенцем, которым он стирал счастливые слезы с глаз, на пчеле. — Успокоился? — с улыбкой спрашивает Чимин. — Вроде, да, — сглотнув, отвечает Юнги и прикладывает ладонь к груди, чтобы почувствовать успокоившееся сердцебиение. Он все еще немного смущен, а улыбка не сходит с его лица, но он ее не стесняется. Быть счастливым приятно, особенно если делишь это счастье с кем-то другим. — Ну- я тогда побегу, у меня еще куча дел, — Чимин неловко мнется перед дверью, полностью одетый и с сумкой через плечо. — Хорошо, — все еще избегая зрительного контакта, Юнги кивает и подходит к нему чуть ближе, чтобы открыть дверь. Он не успевает заметить, как Чимин склоняется над ним и оставляет легкий поцелуй на его и без того розовых щеках, которые вмиг становятся пунцовыми. — Пока, — шепчет младший и, напоследок стрельнув глазками, сбегает по лестнице, игнорируя наличие лифта. Юнги еще несколько мгновений вслушивается в удаляющийся топот его шагов, прежде чем закрывает дверь и с широкой улыбкой не проходит в дом. Он чувствует себя потрясающе, даже оставшись в одиночестве. Его впервые поцеловали перед уходом, Хосок всегда уходил бесшумно.