The Dreamers

Запах жареных кофейных зерен поднимается к потолку и шелковым шлейфом добирается до балкона, где Юнги приятно поморщим нос, поливает розы. Хосок стоит у плиты, помешивая кофе с корицей в турке. Юнги не хотел портить свой сокровенный покой жужжанием кофеварки, Чон был не против. Сегодня у него есть целый день, он счастлив посвятить его маленькому хену, трепетно любящему запах корицы и хрупкие цветы с острыми шипами. Сквозь поднятые стекла на балкон проникают ледяные капли моросящего дождя, оседая на бледной коже и тоненьких лепестках. В последние месяцы над городом, будто серым куполом собрались тучи, не пропускающие солнечного света. Из-за отсутствия теплых лучей вянут нежнейшие лепестки и еще более нежный Юнги. Стук керамической чашки об стеклянную столешницу заставляет Юнги вздрогнуть и едва не выронить ножницы из рук. Хосок выходит обратно в комнату, чуть заметно касаясь его плеча узкой ладонью. И Юнги судорожно выдыхает, укладывая ножницы на стол и укрывая свои плечи руками, находя на них огромную хосокову кофту и пальцы ее владельца на свое шее, застегивающие первую пуговицу, чтобы одежда, сохраняющая тепло не упала на пол. Легкий поцелуй опускается на черную макушку и Юнги прикрывает глаза. Разомкнув веки, он видит перед собой напряженные плечи, облокотившегося на кирпичную изгородь Хосока, и привычную теплую улыбку. Младший разглядывает его, скользит по алебастровой коже карамельным взглядом, отмечая тени залегшие в уголках лисьих глаз. Юнги становится таким же, как раньше, таким, каким он нашел его – брошенным котенком. Покинутым, дрожащим от резких порывов ветра, вздрагивающим от каждого шороха и абсолютно одиноким, забитым, ничтожным зверьком со слезами в глазах. — Как там Чимин? — Юнги пробуждает его от молчания простым вопросом и подходит ближе. — Я не могу выбирать, Юнги. Не могу оставить кого-то из вас. — Я понимаю, только, пожалуйста, не забывай обо мне. И не испорть Чимина, он еще совсем ребенок, — старший улыбается ласково, будто разговаривает не с взрослым мужчиной, а с маленьким ребенком. — Обещаю. Хосок подходит к нему и заключает в объятия, позволяет уложить голову себе на плечо и вцепиться мертвой хваткой в рубашку. И даже усиливший дождь, бьющий по стеклу, не в силах нарушить сокровенный покой, в отличие от теплых слез, утопающих в воротнике хосоковой рубашки. Юнги не выдерживает и растворяется соленой влагой у него на плече, хотя и только вот-вот улыбался и поливал свои любимые розы. Теперь же вцепляется в него мертвой хваткой и позволяет себе ослабеть хотя бы на это мгновение, вылить всю боль наружу. — Не изводи себя, ты такой прекрасный, — Хосок гладит его по спине, вплетает пальцы в смольные волосы. Он и сам не понимает, почему плачет, просто на несколько минут показалось, что все теплое и светлое покинуло этот мир, позволяя плющу обвить его тщедушное тело и горячо любимые розы. В какой-то момент колючие январские холода забрались в рукава его серой водолазки, чтобы расцарапать белую кожу, забраться под нее, остановив неясную дрожь созвездий в сердце. Хосок едва улыбается, когда старший практически беззвучно шепчет ему в предплечье трепетное: «внутри меня целая вселенная теплой грусти о тебе», вероятно цитируя кого-то из авторов со своих книжных полок. Мин относится к своей бумажной коллекции с неким обожанием и уважением к изящным переплетам, хранившим в себе историю человечества, нерушимые чувства и обычные истории обычных людей, оставивших чернильный след на полотне ушедших эпох. — Тише, — нежным шепотом на ухо. Юнги крепче прижимается к крепкой груди и жалобно всхлипывает, пока длинные пальцы пробираются под кофту, по бокам поглаживая. Хосок прижимает подрагивающее тело к себе, приподнимает над полом и заставляет обвить свою талию ногами. Не сложно заметить, что он стал легче, потому что держать его на руках совсем не трудно. Сейчас он похож на балерину со дна пыльного ящика: такой же хрупкий и красивый, обладатель грустных глаз и трагизма во всем своем существовании; превратился в фарфоровую танцовщицу, что бесконечно крутится в музыкальной шкатулке под сломанную мелодию тихих колокольчиков. Хосок слишком был занят собой, оттого и забыл, что о Юнги необходимо заботиться, поить, кормить, гладить и иногда выгуливать. Стряхивать пыль со смольных волос и смазывать шестеренки в сломанной шкатулке и хотя бы изредка менять музыку, под которую ему необходимо кружиться. — Моя жизнь — altum silentium, — Юнги укладывает голову на чужое плечо, и младший может слышать кожей, как дрожит его голос и влажные ресницы на своей шее. — Как это переводится? — Хосок топит вопрос в жестких волосах цвета вороного крыла. — Глубокое молчание, с латыни. И Юнги правда не собирается заново плакать, но гроза за окном такая ужасная, а Хосок теплый и нежный, держит на руках, позволяет топить слезы в складках своей рубашки. Ему бы и правда пора успокоиться, но выхода до рассвета все равно не найти, да оно того и не стоит. Остается поддаться порыву, обвить коалой чужое родное тело и плакать так, как плачут только за дверью ванной, когда никого нет рядом, сжавшись в уголке на холодном кафеле. Иногда нужно вырыдать себя ночью, чтобы заново улыбаться на рассвете. Хосок не отпускает, напротив продолжает сжимать в своих объятиях, а уже после сминает чужие, нежные до безобразия губы, соленые от неустанно льющихся слез. — Тише, тише, тише, — повторяет Хосок в поцелуй, — все хорошо. Я здесь, твой Хоби, рядом с тобой. Чон вообще-то, говорит эти слова постоянно, но Юнги никогда не хочет слышать. Но Хосок все равно повторяет это снова и снова, до тех пор, пока его хен наконец это не запомнит. Когда-нибудь обязательно. Стоять на балконе среди тысячи роз становится невыносимо, пряный запах пробирается внутрь, заглушая слабый аромат вишни исходящий от смольных волос. Хосок прижимает его к себе покрепче и заносит в комнату, неловко прикрыв балконную дверь за собой, стараясь заглушить грозу за окном, заставляющую Юнги сильнее вздрагивать на особо сильных порывах ветра и грома. Всем необходим свой укромный уголок, где можно набраться сил, побыть в тишине, хорошенько поплакать и склеить себя из кусочков в единое целое. Сокровенное место, скрытое от любопытных глаз. Оно не должно становиться вечным прибежищем, отделяющим от реального мира, но должно быть причалом, помогающим держаться на плаву и залатать пробоины в корме корабля. Это может быть дом, человек, уголок внутри себя или кафельный пол в ванной. Туда отправляются, когда нужно набраться сил и тепла, чтобы отогревшись, греть тех, кто за ним придет. Для Юнги этим местом – теплым и сокровенными – был Хосок с мягкими ладонями и ласковым кофейным взглядом. Хосок, который выше его на полголовы и может поднять на ручки, который сотрет все слезы с бархатных щек и если понадобится, сломает замок, чтобы пробраться в ванную, к нему, рыдающему, забившемуся в уголок, поднять с холодного пола и греть в своих руках. Хосок садится на мягкий диван, выкидывая подушки на пол, и укладывает дрожащего хена себе на грудь, чтобы осязать трепетное и робкое дыхание. Город утопает в дожде, как Хосок утопает в Юнги, который боится и дрожит всем телом. Ему сейчас явно больше хотелось бы снова сидеть на холодном полу, поджав под себя ноги в разных носках и собирать лепестки увядших роз, чтобы после вкладывать на пожелтевшие страницы любимых романов, а не плакать, судорожно всхлипывая, утопая в обруче теплых рук. Но Юнги не уходит, а значит, хочет остаться. Глаза невыносимо жжет, а пальцы предательски не слушаются: Юнги не может стереть слезы с лица, поэтому Хосок делает это за него. И плакать от этого еще сильнее хочется, пока Хосок ему ласку в раскрытых ладонях в дар преподносит, у самых ног оставляя. Он утыкается Чону в грудь, роняя слезы на голубую рубашку, и обхватывает ослабшими руками за талию. Хосок улыбается и волосы черные перебирает, отмечая их жесткость. — Я очень сильно влюблен в тебя, может, ты так не думаешь, но я все еще влюблен в тебя, также как и пять лет назад. Я влюблен в твои вечно холодные руки. Влюблен в твои взгляды, когда я возвращаюсь к тебе. Влюблен в невидимых бабочек, что парят вокруг тебя по ночам, я слышу шорох их крыльев. Влюблен в твои слезы, но я рад, что встречаюсь с ними так редко. Влюблен в твою усталость, после долго дня и то, как ты жмешься ко мне во сне. Влюблен во все, что касается тебя. Не забывай об этом. И Юнги кивает, собирая слезы с покрасневших щек подушечками пальцев, надеясь на это. Как-то совершенно невзначай Юнги вспоминает, что ему еще нужно погладить хосоковы рубашки, покормить перед сном рыбок и разморозить капусту на утро, но сейчас, ласкаясь в чужих руках, он понимает, что никакие рыбки и рубашки не поднимут его с места. Еще пару дней назад, когда Чон в очередной раз не вернулся ночевать домой, Юнги убедился себя, что стал ненужным, перестал быть значимым. Той ночью, замерзший и одинокий, он заснул на мокрой подушке, уверенный в собственной никчемности. Но такой невыносимо теплый Хосок, что пускает горячим дыханием мурашки по тонкой шее и как коту домашнему гладит спинку, ведь «таким котам как ты нужно ласкаться», перечеркивает все слезные убеждения, вписанные в подкорку мозга той холодной ночью. — Будь добрее к себе, — Хосок оглаживает дрожащие плечи, пробравшись под слои одежды. — Возьми отпуск и посвяти это время себе, своим драгоценным розам, прочитай еще сотню книг или напиши охапку стихов, рассуй их по конвертам и отправь неизвестным людям, — старший резко замирает, как кот, которого словили за воровство, — да, я знаю, что ты это делаешь. Еще знаю, что ты в одинокие ночи создаешь из бумаги птиц, а потом бросаешь их в почтовые ящики. Я знаю намного больше о тебе, чем ты позволяешь мне знать. Молния сверкает совсем близко, освещая комнату белым светом, ярким настолько, что крошечный хен вынужден спрятать свои заплаканные глаза в голубизне хлопковой рубашки. Хосок улыбается подтягивая покрывало с пола, а Юнги – на себя, чтобы тот не заморозил свои кошачьи лапки. Юнги успокаивается лишь тогда, когда дождь за окном превращается в грозу, и Чон уже не может понять, вздрагивает ли старший от подходящих всхлипов или от молний сверкающих позади. Юнги успокаивается для того, чтобы Хосок мог продолжить. — Ты просто устал, от всего этого, от меня, Чимина, дурацких роз, не желающих цвести вовремя и от себя самого, такого очаровательного и прекрасного. Уверен, что есть люди, которые обращаются с тобой плохо и не ценят твоей доброты, только ты мне об этом не рассказываешь, хотя стоило бы. Кто тебя защитит, если не я? — Я сам, — невнятным бурчанием в рубашку. — А если не сможешь? — Тогда буду плакать, — Юнги зарывается носом в ворсистое покрывало, пару недель назад, согревающее их с Чимином, и намеревается молчать все оставшееся время. — Хочешь плачь – твое дело, но я соберу эти слезы с твоих щек своими руками, пока Чимин будет закапывать их виновников где-нибудь в лесу. Так что вздерни свой очаровательный носик и дай своим обидчикам по лицу. Юнги тихо смеется, стряхивая с ресниц последние капельки извечной тоски. Он выдержал, справился, спас и свое судно и свой причал во время грозы, так что теперь он может выдохнуть остатки когтистых страхов и оставить на тонких пальцах своего убежища в благодарность. Когда гроза стихает, Юнги вынуждает повернуться к окну и проводить багряно-красный и страшно волнующий закат. Он делал это каждый вечер, будто каждый закат нес за собой что-то страшное. Страшно засыпать в холоде под ледяные порывы ветра. Он еще не знает, будет ли жив завтра утром. А вдруг это последний рассвет его жизни? Мало, кто задумывался об этом. Мало кто, глядя на небо, подозревал, что это - последний раз. И больше не будет утра. Но этой ночью он свернется калачиком, обнимая себя за колени, не закроет глаза, заранее понимая, что не уснет. Он не будет стирать белесые полосы с щек перед рассветом и думать о своей никчемности и нынешней эмоциональной нестабильности. Сегодня его Хосок рядом, обнимает и успокаивает его, он остается с ним на ночь и никуда не уйдет. Юнги хватает чужую ладонь за запястье, ведет дрожащими пальцами по смуглой коже, собирая на подушечки грифельные крошки; иногда кажется, что следы творчества никогда не исчезают с его тонких рук. Мин Юнги считает это чудесным и готов подписаться под своими словами. Как только солнце заходит, на прощанье, целуя крыши домов алыми губами, дождь проливается на Сеул с новой силой. Выливает остатки того, что не смогла оставить на улицах вечерняя гроза. Юнги сильнее прижимается к Хосоку, укладывается так, чтобы одновременно слушать его мерное дыхание и щекой чувствовать, как вздымается его грудь, впитавшая столько слез. Младший засыпает накрытый мягким одеялом и одним трепетным котом, что никак не может уснуть, всматриваясь в ливневые искры. Юнги ждет рассвет, и даже не догадывается, что где-то на другой стороне города, их Чимин скачет по лужам, под градом чужих слез, и никак не может перестать смеяться, несмотря на то, что промок до нитки и стал похож на бродячую собачку. Ему просто хорошо и свободно, а значит, можно и повеселиться, наплевав на мнение редких прохожих, прячущихся под серыми зонтами.