Отчаявшаяся

"А?! Что?!, — я резко открыла глаза, села и начала пытаться отдышаться. — Это был сон?" Я прищурилась, начала оглядывать комнату, в которой лежала, но не увидела никаких изменений, если не считать потухший за ночь костёр, в котором всё ещё тлели одинокие углинки. Успокоившись и наладив дыхание, я снова легла. "Это был сон? Но... Блять, что это было-то?! — я лежала в ступоре, вглядываясь в потолок, замечая каждую трещинку, на каждом кирпичике, что его образовывал. — Это было так... так реально. Так реально страшно. Но было ли это на самом деле?... Нет...Или, всё таки, да?" Когда мой мозг отошёл от недавнего сна, я протёрла залипшие глаза и снова села, по второму кругу разглядывая помещение, которое казалось совершенно таким, каким я его оставила в прошлую ночь. Лишь вчерашняя грязь, которую я нанесла, высохла и превратилась в песок. Я выглянула из окна, на сколько это можно назвать окном. Дождь всё ещё шёл, но лес оказался совершенно обычным, и ничего не осталось в напоминание о той пучине Ада, через которую я пробивалась ночью к этому домику. Зато теперь вся земля превратилась в кашу, на которую совершенно не хотелось ступать, поэтому, похоже, я могу здесь ещё ненадолго задержаться. "Но, ладно, у меня есть немного запасов, которых вполне хватит ещё на полтора дня, если есть совсем немного, — подумала я и кинула взгляд на свои вещи, что лежали на картонке. Вроде, ничего необычного не увидев, я уже хотела отвести взгляд, но вдруг заметила, что чего-то не хватает. — А?" Я присела и начала перебирать свои вещи, в ужасе заметив, что не хватает булки. "Их было две, одну я вчера съела, одну оставила... Что?" — но мои раздумья были прерваны неожиданным шуршанием, которое донеслось из-за спины, где-то в "прихожей". Я, не медля, кинулась к дверному проёму, чтобы проверить, что шуршит. Как вдруг, осторожно выглянув, я увидела, сидящего на полу напротив двери, того самого человека из сна, и у меня голова пошла кругом, я сползла вниз... — Проснулась, — сказал он бархатным голосом, не оглядываясь на меня. Но откуда он... Как он увидел, как узнал? Я же вроде тихой была... вроде. В руках у него была та самая булка, которую я не нашла в своих вещах. Он держал её правой рукой, левой опирая свою голову, вглядываясь в густой лес, в пелену дождя. Он рывком откусил булку и повернулся в мою сторону, её жуя. — Да ладно тебе, присоединяйся, — добродушно обратился он ко мне, направив свой взгляд прямо мне в глаза. Я не хотела даже плакать. Просто эмоции вдруг отключились, а ноги снова налились свинцом и перестали держать моё тело. Опустив глаза вниз, пытаясь хоть как-то скрыться от его пронзительного взгляда, я начала ожидание. Только... ожидание чего? Сама не знаю. Я совершенно не понимала, чего хочет от меня этот человек. — Я понимаю, ты прошла нелёгкий путь, — он встал на ноги, а булку положил на "подоконник окна", что было рядом с ним. — Но я знал. И я готов. Он начал неспешно подходить ко мне. Видимо, это было его фишкой — растягивать каждый шаг, запугивая жертву. Но, подойдя ближе ко мне, на моё удивление, он не сделал ничего, что могло мне навредить. Он снова обошёл меня, присел... — Я помогу, — одной рукой он взял меня под колени, второй — под руки. Таким образом, надежно и аккуратно зафиксировав меня в своих руках, без доли насилия, он встал и понёс меня к тому месту, где ранее сидел. Он прочесал спиной по стенке, аккуратно спускаясь, и уселся немного боком так, что я могла видеть проход, даже смотря вниз. Я оказалась сидящей во впадине между его немного согнутыми коленями и туловищем. Мы просидели так где-то с минуту, пока я, утомлённая тишиной, не подняла глаза на него и не увидела, что его взор был зациклен на мне — он ждал, пока я подниму голову всё это время. Его лицо в свете дня казалось не менее страшным, но именно сейчас, в этот момент, оно не выражало того зловещего холода и гнева, который я созерцала ночью. Его пухлые пересохшие губы расплылись в лёгкой улыбке, на сколько позволяли зашитые порезы на щеках, а его серо-голубые глаза, обрамлённые довольно густыми, но короткими чёрными ресницами, блестели. Мы продолжали сидеть так, молча, даже не издавая ни единого звука. И покой, что царил в этом помещении, нарушался лишь звуками капель дождя, что постепенно стихал. Он ничего мне не говорил, а лишь продолжал пялиться в мое лицо, оглядывая каждую его частичку и высматривая что-то, а тем временем его глаза легонько прикрылись, а улыбка стала ещё немного шире, превращая губы в тонкую красную нить, которая продолжалась в ужасной вырезанной улыбке. Он будто нашёл то, что искал, в моих тёмно-зелёных глазах, и от этот клад его одурманивал. Я до сих пор не понимаю, как и почему я оказалась главной героиней этой жуткой истории. Кто это, почему он так на меня смотрит?... Если это тот кровожадный маньяк, о котором говорилось в новостях, то почему я до сих пор жива, как он вообще мог упустить такой прекрасный шанс — хрупкая и беззащитная девушка, лесная глушь... Всё это в комбинации уничтожало мои шансы на выживание. Такая лёгкая добыча, неужели опытный охотник мог допустить, чтобы его жертва сорвалась? Но... Погодите, я не сорвалась и всё ещё нахожусь в его ловушке. Но что это, как это называется? Почему до сих пор мой труп не лежит выпотрошенным где-то в яме, или под деревом, или в кустах? Или... Что, если он просто хочет со мной поиграться перед тем, как убить? Но, снова же, вряд ли он разрешил мне так долго продержаться. Игрушки так долго не живут. Он продолжал смотреть в мои глаза, а я — в его. И в них я видела две чёрные дыры; пустоту, что только и ждёт, как вырваться наружу из своего заточения и съест твою душу, при этом жадно плямкая. Что же он пытается увидеть? И, всё таки, для того, чтобы во всём разобраться, нужно вспомнить, что вчера ночью случилось во время нашей встречи. К сожалению, подавляющее большинство происходившего я совершенно не помню, а остальное — как в тумане. Хорошо я помню лишь то чувство, когда ты впервые услышал его голос, взглянул на оскаленное лицо, и пытался вымолить пощаду изо всех сил. Но вряд ли такие щадят. Тогда, что же произошло? Ещё он просил меня сказать своё имя... Но я не помню, что сказала, и какая у него была реакция. А последнее воспоминание, которое осталось у меня с прошлой ночи, это... обьятия? "Он меня обнял и я потеряла сознание! Но что он тогда сказал?!" — я явно напряглась, он это заметил и у него в глазах появилось удивление. Но как бы я не старалась, как бы не выискивала его последние слова перед моим обмороком в подсознании, я не могла воспроизвести их в своей памяти. — Что-то тебя тревожит? — сказал он, и до меня донесся лёгкий запах гнили из его рта. Да уж, зубы он явно давно не чистил, и от него несло как из пасти животного. Но я решила терпеть, нос не закрывала, ведь он стопроцентно увидит в этом какое-нибудь оскорбление его личности, и это может для меня обернуться очень плохо. А ведь мне уже однажды выпал шанс жить, значит, нельзя так просто подводить судьбу, которая, видимо, полагает на меня большие надежды. — Н-нет... — еле выдавила из себя я, но он учуял в моем ответе что-то, что ему не понравилось, и его густые брови нахмурились. Он встал на ноги, подняв меня вместе с собой, а потом аккуратно поставил меня. К счастью, ко мне уже немного вернулось осязание и я могла немного контролировать свои движения. По крайней мере, я уже могла стоять. — Слушай, — он с серьёзным лицом уставился на меня. Моё же лицо, кажется, выражало что-то типо удивления и одновременно отчаяния, — я понимаю, что всё сложно. Жизнь сложная. И меня, и тебя подстерегало много плохого в ней. И я знаю, что мог испугать тебя... Но ты... ты пришла! Ты пришла сюда, зная, что я здесь! Я рад, что ты смогла справиться с данным тебе испытанием. Я рад, что смогу тебе помочь. И я обещаю постараться в этот раз! — он взял мою руку в свои ладони и поднес к лицу, поглаживая ею свою щеку. Он выглядел как запуганный потерянный ребёнок, который вдруг, спустя долгое время, впервые встретился со своей матерью. К сожалению, у меня никогда таких чувств не возникало и я их не знаю. Зато, сейчас я физически чувствовала каждым своим пальцем его кожу, один из его огромных вырезов на щеке, что напоминал формой улыбку, и был зашит грубой нитью. Я чувствовала, как через него мне передавалась какая-то странная энергия, и страх постепенно перестал сковывать мое тело так сильно, как ранее, при виде этой "улыбки". — Давай начнём всё сначала! Пожалуйста! Я обещаю, я исправлюсь, и то, что было ранее, что я сделал вчера, больше не повториться! Я обещаю за тобой ухаживать и наконец спасти тебя из этого мира! — он смотрел на меня щенячьими глазами, из которых вот-вот готова выделиться слеза. — Прошу. Ты согласна на это? Я не знала, как мне поступить. Всё это казалось мне таким несусветным бредом, что это больше напоминало сон, и сейчас я снова проснусь в своей ветхой кровати в Аду. Но, в то же время, сном это никак не могло быть, ведь я чувствовала всё так чётко, как никогда. И главное, я чувствовала сейчас что-то такое, чего никогда ещё и нигде не чувствовала. И эта странная эмоция была связана с этим человеком. — Я... Согласна? — больше с вопросительным, чем с утвердительным тоном произнесла я, но он поверил. Этот человек тихо опустил мою руку вниз и отпустил. — Тогда... Привет! Меня зовут Джеффри, Джеффри Вудс. Но можно просто, Джефф, — слёзы из его глаз пропали, а его вдруг эмоция так резко переменилась на противоположную, что меня это испугало. — А тебя как зовут? — Меня зовут Дже... — хотела сказать я, но меня прервали. — Погоди. Ладно, я с этим немного загнул, наверное. Прости, мы наверное слишком далеко ушли в прошлое — он потёр затылок и улыбнулся. Сейчас его было не отличить от обычного подростка, примерно моего возраста. — Хорошо... Всё равно, я рада с тобой познакомиться. — О, а ты не представляешь, на сколько я рад! — сообщив это, он вдруг кинулся ко мне. Я не успела даже испугаться, да и надобность в этом вряд ли была, потому что за секунду он уже сжимал меня в сильных объятиях, прижимая к себе. Это было, признаюсь... очень странно и неловко. Почему-то я перестала в тот момент его бояться и меня поглотил интерес к этой личности. Я хочу больше узнать о нём... о Джеффри. Кто он, откуда, что на его щеках делают эти странные порезы? Что, если он не тот, кем я его представляла. Что, если он — не убийца, а жертва убийцы, у которой поехала крыша от пережитого насилия? Что, если он просто потерялся в этом мире... Одинокий, ищет поддержку, но ему приходится скрываться из-за того, что сделали с его лицом? Если это так, я бы очень хотела ему помочь. Но сейчас... мне пофиг, кто он, и я просто хочу насладиться своими первыми объятиями с противоположным полом, кем бы этот человек не оказался... — Спасибо. Ты скоро поймешь, — наконец-то Джефф ослабил объятия и отдалился. В голове крутились сотни вопросов, на которые я бы очень хотела получить ответ. Но ни выбрать, какой лучше всего будет задать, ни как подойти с этими вопросами, я не могла. Когда Джефф развернулся и уже тянул руку к недоеденной булке, я всё же решила его окликнуть: — Слушай... Джефф. Сколько тебе лет? Он остановился, несколько секунд нервно трепал край своего чёрного худи, а потом обернулся и посмотрел мне прямо в глаза: — А тебе? Его вопрос звучал очень странно, с ноткой какого-то недоверия. Я решила не настаивать на том, чтоб он первый отвечал: — Мне шестнадцать. Он опустил взгляд на свою ладонь и начал перебирать пальцами, как делают дети в младших классах, когда учатся считать. Нахмурился, что-то прошептав себе под нос, сжал кулаки, а потом снова поднял свои глаза на меня: — Мне тоже, — и отвернулся, взяв в руки булку и буквально не присев, а упав на пол. Далеко не так аккуратно, как делал это, когда держал меня на руках. "Значит, тоже шестнадцать..., — я задумалась. — Но он выглядел далеко не на шестнадцать. Он мне наврал? Или, он не помнит свой настоящий возраст?" Будучи практически на две головы выше, чем я (а мой рост — метр и шестьдесят два сантиметра), парень далеко не был похож на моего ровесника. Хотя, на самом деле, угадать, сколько лет современному подростку очень сложно. Тем не менее, за его изувеченным шрамами лицом, могли вполне скрываться красивые черты лица, которые... больше никто и никогда не увидит в нормальном свете. Я думала над тем, что ещё можно осторожно у него спросить, но в миг моя голова жутко разболелась, будто кто-то ударил по ней кувалдой, и от неожиданности я вдруг упала на колени, больно ударившись ими и схватившись за череп обеими руками, пытаясь сдержать вырывающийся наружу демон боли. "Я забыла про таблетки...", — подумала я и неожиданно для себя поняла, что когда я проснулась, то голова не болела. Такого ещё никогда со мной ранее не было и похоже, головная боль поняла, что оплошала и решила, что лучше поздно, чем никогда. Всё таки, не теряя надежды, ведь я уже несколько раз спасалась от своей забывчивости, я наивно начала рыськать по карманам в поисках хоть одной таблеточки против головной боли. И моему счастью не было предела, когда я нащупала в заднем кармане пластмассовую пластинку! Я достала её, поднесла к глазам и... поняла, что она пустая. Совершенно, блять, пустая! И не осталось ни одной таблетки, даже половинки! Отбросив в сторону пластинку, я снова зашуршала по карманах, хотя и знала, что это всё будет напрасным. Не найдя больше ничего, что походило бы на таблетки, я безнадежно уставилась вперед, на Джеффа. Тот сидел на том же место, на котором я его обнаружила, проснувшись. Он дожёвывал булку и всматривался в дверной проем, не обращая внимания на мои муки. Пытаясь хоть как-то утихомирить боль, я помассажировала виски. Это помогло мало чем, но боль перестала так резко и метко бить, я даже смогла встать. Решив, что лучше будет лечь ещё немного поспать, я направилась в "кухню", оглянувшись на Джеффри в последний раз. Он уже доедал, но был уставлен на меня. Его лицо не выражало никаких эмоций. Сейчас головная боль затуманила мой разум и я даже плюнула на то, что нахожусь с очень странным человеком в таком странном месте. Я легла на ранее устеленную на полу картонку, перед этим посмотрев на время на телефоне, который лежал на картонке рядом с остальными вещами. Не помню, там ли я его оставляла, но мне было похер. Взглянув на часы, которые показывали "8:21", я включила режим полёта, чтобы при желании никто не смог меня разбудить своими тупыми звонками. Я положила телефон на место и лёжа уставилась в потолок, глубоко дыша и массажируя голову в районе височной кости. Сон никак не находил, хотя я и чувствовала себя немного истощённой морально. Пересилив лень, я встала и взяла высохший за ночь рюкзак, положила его, как подушку, на свою кровать. Я не заметила, как сзади приблизился Джеффри и если бы не усталость, подпрыгнула на месте, услышав его: — Ты собираешься спать, — спокойно заметил он. Я кивнула, не поворачиваясь и не отвечая словами, чтобы не провоцировать боль. — Можешь меня не бояться сегодня. Мне очень понравились твои дары. Я хочу тебя отблагодарить. Когда проснешься, — он вышел обратно в "прихожую". Я не поняла, о чём он, но его спокойный голос не вызывал во мне негативной реакции. Почему-то я поверила ему. Да и, если бы не поверила, что тогда? Начала бы драться с этим шкафом? Если я ему нужна, я ему нужна. Если бы была не нужна — он бы от меня избавился. Пусть будет, что будет, мне безразлично. Не желая больше раздумывать над его словами из-за приступа боли, я снова легла, продолжая проделывать тот же ритуал с висками, надеясь на то, что усну. Сон долго ко мне не приходил, я то и дело ворочалась на рюкзаке, но это было намного лучше, чем спать на ровной поверхности. Я даже пожалела о том, что вчера не использовала его в этих предназначениях. Хотя, тогда он был мокрым. Не уверена, что я хочу, когда засну, понять, что вся эта ситуация просто почудилась мне. Не уверена в этом "Джеффе" и не уверенна в себе. Лежа, я всё раздумывала над его словами про дары и благодарность. Он принял булку за дары? Кстати, я же не ела уже пол дня почти. Но ладно, для меня лучше. И как он собирается меня благодарить? Может, он вообще придуривается дурачком, чтобы во время сна меня убить? Ну и пусть. Да... Хотя... Чёрт. В голову полезли неприличные мысли, вызванные уже вторыми объятиями за сутки. Возможно, он добрый? Возможно, если он так ко мне относится, мне удастся его перевоспитать как-то? Хотя... О чём это я? И вообще... Почему он говорил со мной так, будто давно знал? Но это не изменяет того, что его слова... очень милые? А его лицо... оно такое наивное, что я бы поверила в любую сказанную им чушь. Он подпустил меня близко к себе, он ухаживал за мной (если я правильно поняла), он смотрел в мои глаза так... влюблённо? Или как это можно назвать? Не уверена, я никогда не чувствовала на себе такого пронзающего взгляда, что буквально проникает во внутрь. Ты идиотка, Дженнифер. Идиотка, и не более. За этими мыслями, я, кажется, и не заметила, как постепенно провалилась в небытие... — Дженни? Джен! Проснись, солнышко! — меня разбудил нежный мужской голос. — Давай же, нам пора делать сюрприз! Голос казался мне знакомым, от него разило теплом, но мне совершенно не хотелось вставать. Тем не менее, переборов себя, я не спеша открыла глаза, сладко зевнула, потянувшись на кровати, и, протерев глаза, наконец разглядела его хозяина: это был мужчина средних лет, с сонным лицом, растрёпанной тёмно-русой, почти чёрной шевелюрой, и лёгкой небритостью, которая придавала его персоне некий шарм. Его ярко-зелёные глаза буквально светились от счастья... — Доброе утро, папочка! — прозвучал в ответ писклявый детский голосок. — Уже пора? — Нет, я разбудил тебя посреди утра просто так, чтобы спросить, как у тебя дела! — мужчина не всерьёз насупил свои густые коричневого цвета брови, но не смог долго держать эту эмоцию и громко засмеялся, вдруг заткнув себе рот ладошками и нервно оглядываясь. — Пошли делать завтрак для мамы, у неё, как никак, день рождения! — Я готова! — решительно прикрикнула малышка, лежащая на кровати, а её глаза засверкали. — Тс-с-с! Я пойду на кухню, а ты присоединяйся, как только оденешься. И будь тихой, как мышка, а то ещё разбудишь маму в её праздник! Девочка кивнула, отец тоже кивнул ей в ответ и мгновенно вышел из комнаты, тихо закрыв за собой двери. Не долго думая, малышка встала. Она была в одних трусиках и майке, но поспешив накинуть на себя футболку и шорты, погнала за папой, который уже возился на кухне на первом этаже, откуда доносился божественный аромат панкейков. Она прошла ванную комнату и остановилась на лестнице, кинув взгляд на родительскую комнату, что находилась по ту сторону коридора. Двери в неё были приоткрыты, и, хотя был день, из щели не было ничего видно, кроме всепоглощающей тьмы. Не долго зацикливая внимания на этой комнате, девочка буквально спрыгнула со ступенек и метнулась на кухню. — О, похоже, твоя мама всё ещё спит. Может ты убедишь её спуститься, как сова сову, и позовёшь за стол? — спросил папа, что стоял с тарелкой блинчиков у стола, на котором стояли ещё две такие же порции и ваза с одной красной розой, у своей дочери. — С радостью! Только без нас не начинать! А ещё, я сама хочу полить свои панкейки клиновым сиропом, можно? — девочка подошла к столу и улыбнулась, вглядываясь в тарелку, которая стояла к ней ближе всего. Горстка воздушных, нежно пахнущих свежих блинчиков, от которых исходил пар, так и завораживала. — Хорошо-хорошо, только давай быстрее, а то тут такая вкуснятина, что боюсь не удержаться и съесть всё сам! — пошутил отец, поглаживая немного пухлый животик, что скрывался под синей футболкой с логотипом какой-то рок-группы и белым фартуком в розовые цветочки. Девочка улыбнулась и, показав папе язык, помчалась назад по лестнице, на верх. Родительская комната оставалась нетронутой, а двери были всё так же приоткрыты. Малышка робко подошла к дверям, попыталась заглянуть в щель — тщетно, ничего вообще не видно. Она постепенно открыла двери настежь, но тьма не отступала, она, наоборот, наступала на ранее светлые участки коридора. — Ма-ам? — крикнула она в темноту, но она будто проглотила слова. — Мам! Выходи, у нас для тебя сюрприз! — но снова не прозвучало даже эхо в ответ. Девочка ступила шаг, второй. Обернулась — двери оставались открытыми, но тьма, выпущенная на волю, приходила уже не только с родительской комнаты. Она уже окутала противоположный угол около белоснежных дверей с розовой надписью "Дженнифер". Сглотнув, малышка снова повернулась к темноте. — Мамочка! Мамуля! — голос её уже подрагивал. Липучая субстанция словно окутывала её тело, лишая возможности двигаться. — Мама, помоги! — уже практически рыдая кинула в неизвестность она, когда слизкие тентакли, которых она не могла увидеть, обвили её хрупкую и тоненькую, как соломинка, шею. Девочка пыталась отступить, но тягучая, как карамель, тьма, затягивала её в себя, как бы она не сопротивлялась. Она уже была готова смириться, поддаться, найти в ней свой покой, как вдруг истошный вопль "Беги", на секунду освободил её от этих потусторонних уз, и она, не медля, выбежала из комнаты, хлопком закрыв за собой двери и чуть не споткнувшись, убегая вниз по лестнице от захватившей уже двери в ванную темноты. Забежав на кухню, она судорожно пыталась отдышаться, а её маленькое сердечко билось, как у птички, которую заперли в клетке, которую окружает неведомое чудовище. Нет, оно не раздерет тебя на кусочки, не высосет всю кровь, не размажет об стенку, превратив твои мозги и органы в кашу. Оно сделает что-то похуже, нечто такое, чего не придумает даже самый больной автор, чего не сделает с тобой самый ужасный тиран... — Присаживайся, джуниор, — милый женский голос вывел девочку из транса и она подняла голову, увидев собранные в неаккуратный пучок чернявые волосы матери. Девочка подбежала к ней, дергая за полосатое платье, пытаясь окликнуть и глядя то на её отвернутое лицо, то оглядываясь на ступеньки. — Ну что такое? — наконец, не выдержав назойливых окликов дочери, она повернулась, грозно вглядываясь в её блестящие от слёз глаза. — Мама, там... меня... мне... — девочка вдруг поняла, что что-то на кухне не так. Она огляделась: на плите стояла плоская сковорода для блинчиков; в раковине не виднелось посуды, но она была практически доверху заполнена мутной серой водой; на столе стояли стеклянная баночка с вязкой янтарной жидкостью и две порции панкейков, одну из которых уже надъела мама, а вторая была полностью сухой, без намёка на сироп. — Так, что ты хотела? — голос мамы был раздражён. — Мамочка, а где папа? Почему нету его тарелки? — но мать медлила с ответом, сунув в рот очередной кусочек блина и тщательно пережевывая его, смотря перед собой. — Мам? Вдруг резкий грохот входных дверей заставил малышку подпрыгнуть. — Мама! Женщина наконец дожевала кусочек и через силу проглотила его, будто это был не кусочек сочного, сладкого, вкусного панкейка, политого нежным сиропом, а какая-то жаренная подошва в машинном масле. Она повернулась к дочке, и посмотрела прямо в её зелёные глаза своими, карими, зрачок которых был узким, словно ушко у иголки, и терялся в радужке. — Папа поехал покупать торт к празднику, — она натянуто улыбнулась, и её улыбка стала больше походить на звериный оскал. — Ты же поможешь мне подготовиться к празднику, правда, Дженни? Поможешь мне сделать так, чтобы всем было весело? Девочка отпустила мамино платье, пятясь. Улыбка мамы и её пустой взгляд радужки заставлял стыть в жилах кровь. Потом мама повернулась к своей тарелке, резко отодвинула стул, рывком встала, а её голова неестественно извернулась в сторону дочери, хотя туловище ни на градус не повернулось. Знакомое надрывистое "Беги" прозвучало в голове, и она мигом метнулась из кухни, повернув в коридор прихожей и направляясь к входной двери. Но ноги её, как в самых страшных кошмарах, перестали слушаться, нечеловеческие силы ей приходилось прилагать для того, чтобы сделать каждый шаг. И, наконец, оказавшись у заветной двери на улицу, она взялась за её ручку, провернула вниз, приоткрыла... как неизвестность кинула её на пол. Она успела открыть двери перед тем, как упасть, держать за них во время этого сильного рывка, и она даже видела, как по аккуратно выложенной голубой плиткой дорожке отдаляется отец по направлению к чёрному стальному коню по кличке "фольксваген". Одетый в выглаженные брюки, белую рубашку и чёрные лакированные туфли, что были натёрты им до блеска и издевательски сверкали каждый раз, как он делал шаг. — Папочка! Спаси! Остановись! — в истерике умоляла девочка, крича отцу в спину. Но тот даже ухом не пошевельнул, будто не слышал её просьб. А тем временем, вязкая тьма снова захватывала контроль над её телом, укрывая собой пол и стены. А последним светлым пятном в этом кошмаре оставался дверной проем, к которому пыталась хоть на дюйм подтянуться малышка, ломая и вырывая с мясом ногти, загоняя в пальцы занозы от деревянного паркета. — Папуля... Русый мужчина открыл двери в свой автомобиль и сел в него, захлопнул двери. А с ними захлопнулись и входные двери, погрузив девчушку в полнейшую непроглядную тьму, что пахла алкоголем и гнилью, окутывала её тело, пульсируя и сливаясь с ней воедино... Но она не убивала её, не съедала. Было такое чувство, что она издевается над бедной малышкой, заставляя её невыносимо страдать каждую секунду и чувствовать боль каждой жилкой её тельца. Тентакли тьмы срывали с нее одежду, насмехаясь, рвали за длинную, практически до пояса, аккуратно заплетенную косу. А потом... Потом всё затихло. Постепенно невидимый монстр, которым, возможно, был сам Дьявол, исчез, оставив голую и совершенно беззащитную девочку посреди непроглядной тьмы. Она встала, заплаканная, изувеченная. Она не видела себя, но была уверена, что всё её тело укрыто длинными синяками от слизких тентаклей и множеством мелких порезов, из которых сочилась солёная жидкость. Из её глаз текли слезы, и она еле держалась, чтобы не хныкать, чтобы не привлекать внимание монстра в очередной раз. Она ковыляла вперед, в неизвестность, не зная, куда нужно идти, ведь ни в одном направлении её не ожидало ничего. Как вдруг, тишина этого странного мира была прервана звуком разбитого стекла. Оно донеслось одновременно со спины, спереди, и по бокам. А за ним последовал звук катящейся по полу стеклянной бутылки где-то снизу. Бам! И девочка снова падает, раздирая коленки и ладошки, как об асфальт. Пытается глубоко дышать, но это совершенно не помогает — паника давно уж захватила её тело и разум. Что делать? Она не знала. Просто села, обняла колени, и начала рыдать, моля о спасении, слизывая стекающие по щекам слезы. — Что это у тебя на руках? Ну ты чёкнутая! — донесся отовсюду насмешливый девичий голос. — Вы посмотрите на неё, опять в одной и той же одежде вторую неделю ходит! Бомжиха! — до первого голоса добавился второй, он принадлежал, предположительно, мальчишке. — Я думала, что она вообще ходить не умеет! Хотя смысл, когда ты один? — подмешался третий, девичий голосок. — Когда ты уже вырастешь и с дома съёбешься, мелкая гнида?! — родной женский голос был самим громким и выделялся на фоне остальных... Чем больше слов и фраз я слышала, тем больше я в них запутывалась. Я хотела от них сбежать, спрятаться... закрыться в себе... что угодно я готова сделать для того, чтобы больше не слышать этого всего! Но ничего, ничего не поможет, когда все эти мысли засели у тебя в голове издавна, ничего не поможет, когда ты из года в год слышишь их и в итоге они въедаются в твой мозг. Ничего не поможет, ничего не спасёт, потому что ты сейчас и так находишься в единственном своём укрытии — во сне... Всё это время ты обманывала себя, верила в то, что люди не такие. Но все, кому не лень, в итоге предавали тебя, подставляли, ставили на каждом шагу подножки. Все: от друзей, которые в итоге начинали шептаться у тебя за спиной и распространять все твои, даже самые интимные секреты, и до матери, которая забыла про то, что у неё есть ты, и что жизнь не заканчивается, когда любимый человек покидает тебя. По крайней мере, никогда я не пыталась утопить свои чувства от расставания с важными людьми в стакане... Это так смешно, что они думают, что я не слышу о чём они шепчутся за моей спиной... Так мило смотреть на их наивные мордашки, когда вдруг встречаешься с ними на улице и слышишь "Привет", на который ответь или не ответь — всё равно исход один, в виде насмешек и распространения слухов. Так больно, когда единственное, через что ты можешь самовыразиться — это селфхарм. Больно даже тогда, когда ты наконец откидаешь чужое мнение и пытаешься жить для себя — рисовать, писать, а это вырывают у тебя из рук, сравнивают с кем-то и смеются из-за того, что ты хотя бы делаешь попытки. Больно, когда ты видишь, как твоё измученное недосыпом и подобными издевательствами тело постепенно превращается в истощенный скелет, который, кажется, вот-вот рассыпется от неосторожного прикосновения. И больно, когда тебе это начинает действительно нравится, пока все окружающие тебя жирные коровы хвастаются своими выпирающими но уже отвисшими дойками третьего размера. Я тоже хочу жить, как вы. И от этого тоже больно. Я завидую всем, кто так легко относится к собственному телу, кого не волнует то, какой у него размер груди или носа, разрез глаз или толщина губ, объём бедер или талии. Я завидую всем, кто может так просто обосрать человека с ног до головы, при этом не чувствуя вины и гордясь собой... Хотя, кажется, я уже так умею. В принципе, единственное, что я умею — это подобно им ненавидеть, не зная о человеке ничего. Очень страшно однажды понять, что у тебя нет будущего. Что ты сидишь в западне, или падаешь в бездну. Тогда тебя охватывает чувство собственной безнадежности, ты видишь, что шансов, по сравнению с другими у тебя нет, ведь у других есть опора. Пусть даже она исходит не извне, пусть она есть внутри — но она есть. У тебя же внутренний стержень давно сломлен, и твоя жизнь становится подобной жизни блуждающего призрака, которого не пускает что-то на Божий суд. И ты порой не понимаешь, в чём вообще смысл твоего существования, когда ты ничего не приносишь в этот мир. Зачем ты живешь и тратишь ресурсы человечества, если от тебя нет никакого толку? И, всё равно, ты боишься умереть. Боишься ты того чувства, когда не чувствуешь боли, или же самой боли? Или ты просто нерешительная клякса, в душе которой все ещё несть некая надежда на лучшую жизнь в лице хотя бы точки? Почему я всё ещё в этом мире? Почему в итоге я осталась в дремучем лесу наедине с неизвестным мне человеком, от которого Бог не знает чего ожидать? Это судьба, или лишь её издевка перед тем, как окончательно уничтожить меня? Я ей не дамся. Я хочу напоследок, если меня ждет что-то ужасное, пожить в шкуре зверя. Зверя, который не загнан в угол, а который сам загоняет кого-то. И, нет, я не боюсь смерти... И не лелею надежду на лучшую жизнь. Я просто хочу оторваться за все эти годы в заточении на ком-то или на чём то, пусть даже на себе. Но я хочу наконец вдохнуть запах свободы на полную грудь. Мне пофиг, умру я от голода, от рук маньяка, или меня случайно съест дикий зверь, заблудший, как и я. Но такая смерть намного лучше, чем просто заснуть. И лучше, чем жить во сне. Превратившийся в ураганный вой слитый голос, что окружал меня, вдруг отошёл на второй план: — Дженни. Малышка. Проснись, — такой сладкий, любимый и одновременно ненавистный мне мужской голос окликнул из-за спины. — Проснись... и беги. Вдруг я открыла глаза, полные страха и непонимания. Что это было? Мое тело несколько секунд не слушалось и мне казалось, будто тентакли тьмы выбрались из сна и сковали моё тело, но к моему счастью, это чувство быстро прошло. Моя голова вроде бы не болела, но после такого отдыха я чувствовала себя ещё более уставшей, чем была до этого. — Проснись, — спокойным голосом говорил Джеффри. Я только заметила, что он стоял надо мной и что-то говорил, а его глаза блестели даже в темноте. Он посмотрел вправо: — Я принёс тебе подарок. Я была удивлена, но моё лицо, будто онемевшее, не показывало никаких эмоций. Я привстала и посмотрела туда, куда устремил взгляд парень. Секунда недоумения, за которой последовал азарт, и на моём лице отобразилась лёгкая ухмылка: в одном из углов третьей комнаты, который проглядывался с этого места, без сознания сидела блондинка с каре, ноги которой были связаны какой-то тряпкой, как и руки, заведённые за спину. В этой девушке я узнала одну из своих одноклассниц, с которыми я столкнулась вчера у магазина.