Волшебный кулон Птицы

В комнате, обитой листами железа, нет окон. Свежий воздух проникает в неё через кондиционер, а освещается она только электрическим светом. Вот и сейчас горит в этом странном просторном помещении уютная жёлтая лампа. И при этом слабом свете можно, если хорошенько вглядеться, рассмотреть обстановку комнаты. Похоже, она служит хозяину сразу спальней, столовой и залом для тренировок. Ну, а в эту самую минуту лучше присмотреться к широкой кровати, где этот самый хозяин — видно, боящийся полной темноты — и спит. Он ещё молод: на чисто выбритом лице не заметно пока морщин; в коротко подстриженных чёрных волосах не успели ещё запутаться серебристо-белые «паутинки». Дышит он сейчас ровно, глубоко. На губах играет ласковая — совсем детская — улыбка. Мягкие чёрные ресницы слегка подрагивают. Значит, ему снится сон… Вот из дома, где уже заснули его «дорогие и любимые» родители, тихонько выходит черноволосый мальчик лет двенадцати с раскосыми тёмно-карими глазами. Запрокинув голову, долго любуется бесчисленными звёздами и задумчивой серебристой луной. А потом не спеша идёт к единственному на свете другу — старой Белой Сакуре. Другого такого дерева мальчик Саки не видел больше нигде. Возле других домов росли обычные розовые сакуры, которые, конечно же, были прекрасны в цвету. Но она, Белая Сакура… Хотел бы он, чтобы это чудесное дерево цвело и сейчас — в эту тёплую, ласковую летнюю ночь. До рассвета любовался бы он её огромными — почти с его ладонь! — белыми цветками. Но и сейчас она прекраснее всех сакур на свете. Загадочно-успокаивающе шелестят в свежем ночном воздухе большие овальные листья… Днём они изумрудно-зелёные. А сейчас, при свете круглой красавицы луны, кажутся серебристыми. Высоко над землёй покачивается крепко привязанный к ветвям прекрасного дерева гамак, в котором Саки чуть ли не с пелёнок проводил все-все тёплые ночи. На этой сказочной высоте, среди шелеста ласковых овальных листьев, а иногда и немыслимо-чудесного запаха огромных белых цветков, мальчик напрочь забывал о том, что его отец — зловредный деспот, который запретил ему рисовать, а мать — визгливая истеричка. Здесь он всегда любовался чудесным видом, открывающимся с такой верхотуры, что дух захватыва… А это-то кто? Белый, хвостатый и пушистый. Нахально карабкающийся… вернее, пытающийся карабкаться по толстенному стволу Сакуры. — Кис-кис… — Мяу-муррр! — Ты что это надумала? Зачем тебе туда лезть, а? — Мя-а-а… — жалобно ответила маленькая белая кошка, подняв на Саки печальные изумрудно-зелёные глаза. — Ну, надо — так надо. Давай помогу, что ли… Я всё равно собирался лезть наверх — буду во-он в том гамаке спать. Мальчик сажает кошку на правое плечо и начинает взбираться на дерево. Маленькое создание крепко вцепляется в его кожу острыми-преострыми коготками. Но он и бровью не ведёт: будущий ниндзя не должен обращать внимания на такие пустяки, как боль. Добравшись до гамака, Саки сажает зеленоглазую кошку рядом с собой. Она заворожённо крутит мохнатой и усатой белой головой, а потом высовывается за край гамака и смотрит вниз. — Не упади ненароком, — чувствуя, как сжимается сердце от невесть откуда взявшейся тревоги, произносит Саки. И удивляется сам себе. Это впервые он за кого-то испугался… Кошка поворачивает к нему голову. И разносится среди ветвей всякого повидавшей на своём веку Сакуры громкое — но в то же время успокаивающее — мурлыканье. — Что, тоже летать хочется? Тебе надо было бы родиться птицей… А я, пожалуй, хотел бы стать драконом. Огромным чёрным драконом — чтобы все боялись и не смели мне ничего запрещать и кричать на меня. И я летал бы высоко-высоко… И… Ай! Перестань! Но кошка, забравшись к нему на грудь, не сразу перестаёт по ней топтаться, при этом больно царапаясь. Однако мальчик терпит — уж очень не хочет сгонять с себя смешное лохматое создание, оглушительно мурлыкающее от радости. От радости, что вот он — друг, рядом с которым ей так хорошо… и тепло… А теперь и ему становится тепло и радостно. Кошка уже не царапается — лежит смирно, прикрыв глаза и тихонько посапывая смешным розовым носиком. Как будто сорвало ветром со старой сакуры самый-самый огромный и прекрасный цветок. И опустило ему на грудь. Прямо на сердце… — Ш-ш-ш-ш-ш… Разносится по железной комнате без окон шелест листьев доброй Белой Сакуры — серебристых от яркого лунного света. — Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… Этого дерева уже давно нет: его расщепила на две части и сожгла молния во время сильнейшей грозы. Остатки древесины пошли на дрова… Но сейчас шелестит листьями в этих железных стенах Белая Сакура — живая, сильная и ласковая. — Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… И так будет всегда — пока Саки не захочет забыть её. А он никогда этого не захочет. По лицу спящего ниндзя катится слезинка… другая… — Мицуко… — не просыпаясь, шепчет он ласковой белой кошке из сна-воспоминания. — Я назову тебя Мицуко… Взрослый Саки чувствует её тепло — так… по-настоящему. Будто бы она живая, как и Сакура. И лежит сейчас, свернувшись пушистым белым шариком, у него на груди. С губ его слетает тихий полувздох-полустон. Это от счастья… Иногда счастье — это возможность снова пережить прошлое. То, которое не хочешь забывать… По щекам Саки ручейками льются слёзы… Все мышцы его тела полностью расслабляются (как всегда это бывает у спящих кошек, но далеко не всегда — у спящих людей). Он отдыхает — и душой, и телом. И охраняет его сон старая Сакура, которую не видит, не чувствует никто, кроме него. Да нет же, чувствует… Тень мальчика без лица, скорчившаяся в углу комнаты, слышит этот шелест. И мурлыканье засыпающей Мицуко — тоже. И звуки эти, кажется, сейчас разорвут Призрака на части. Спящий Саки вздрагивает. Лицо, ещё мгновение тому назад полное тихого счастья, искажается мучительной болью. Сон меняется. Заросший сорняками пустырь. Топот мальчишечьих ног. Частое, неровное дыхание… — Аааа! — доносится до мальчика Саки крик беспомощного существа. Так похоже на вопль младенца, которому очень-очень больно… — Аааа! Ааааа! — Мицуко! Мицуко!!! Там, на пустыре, жила — как и до знакомства с ним — весёлая белая кошка. И он, как часто бывало, шёл туда, чтобы навестить её. И ругал про себя тирана отца и злюку мать, которые ни за что на свете не разрешили бы ему завести домашнего котёнка… И вдруг услышал эти крики. Он ещё не знал тогда, что котята могут вот так кричать — как люди, как маленькие дети… Но узнал — сердцем узнал! — эти леденящие кровь звуки. И побежал… Саки не успел: её уже добили. Добили камнями два подростка-бомжа, которых он никогда прежде здесь не видел. Мальчик хватает с земли большой острый камень и кидается на того из подростков, который оказывается ближе к нему. Страшный удар по лицу. Кровь… Ещё удар. Теперь уже не только кровь… Острый камень продолжает колотить по лицу одного из убийц Мицуко — хотя лица-то уже нет — даже тогда, когда тот наконец перестаёт стонать. Вот Саки останавливается… Этот мёртв, другой — увы, сбежал. Мальчик закапывает изуродованное тельце Мицуко в землю. Не плачет: что-то тяжёлое, мерзкое внутри не даёт слезам волю. С отвращением схватив за шиворот то, что осталось от бомжа, он оттаскивает это в густые кусты и засыпает ветками, камнями, обломками досок… Затем с такой же брезгливостью стаскивает с себя верхнюю часть кимоно и тоже прячет её в кустах. Поворачивается к ненавистному пустырю спиной… Спящий ниндзя вздрагивает всем телом — словно от удара током. А в следующий миг — издаёт глухое, полное ужаса и муки мычание. Так стонут все люди, которым снится кошмар, заставляющий кричать… но вместо крика получается только этот звук. Перед двенадцатилетним мальчиком снова возникает его изуродованная до неузнаваемости жертва. Становясь всё больше и больше, надвигается на него. Приближает к нему то место, которое раньше было лицом… — Не-е-е-ет! — кричит-задыхается мальчик Саки. — Я… не бу-ду! Не буду… больше… убивать! Уйди! Я… понял! Я всё понял!!! Обещаю! И с этим «обещаю» словно бы разбивается в мелкие дребезги вот то зловещее, мерзкое и тяжёлое, что сдавливало ему сердце. И теперь уже ничто не мешает плакать… Саки садится на землю и долго-долго трясётся в рыданиях. Его поймёт всякий, кто когда-либо терял кого-то родного. И счастливы те, кому это неведомо… Наконец он поднимается и начинает брести в направлении дома. Призрак плывёт по воздуху рядом с ним. — Ты… что? Всегда теперь будешь меня преследовать? Тень изуродованного мальчика кивает. Спящий Саки судорожно вздыхает-всхлипывает. Содрогается вместе с ним и Призрак, по-прежнему сидящий в углу комнаты. Ниндзя, не просыпаясь, переворачивается на бок. И толкает рукой тумбочку, стоящую возле кровати. Вставленный в рамку пожелтевший лист бумаги с изображением пушистого котёнка (этот нарисованный карандашом котёнок — как живой: кажется, сейчас выпрыгнет из рамки и побежит), не удержавшись на весьма ненадёжной опоре, падает было на тумбочку изображением вниз. Да, это Саки нарисовал Мицуко, когда она ещё была жива. Нарисовал, несмотря на запрет отца. И сохранил до сих пор этот рисунок — напоминание о прошлом, которое не хочется забывать. А ещё напоминают ему о Мицуко шрамы на груди и правом плече — теперь уже еле-еле заметные. Как хорошо, что она тогда поцарапала его… Упасть нарисованный котёнок не успевает: его подхватывают нематериальные, казалось бы, руки Призрака. И… поправляют на спящем Саки одеяло. А его сон снова меняется. Раньше такие сновидения, повторяющиеся время от времени, всегда заканчивались кошмаром. А вот на протяжении последних трёх лет… Сейчас он видит совсем другой — не похожий ни на счастливое детское воспоминание, ни на кошмар — сон. Парит в синем небе с легонькими перистыми облаками Птица. Такая же, казалось бы, невесомая, как эти звенящие музыкой Небес облака. И такая же белая, как они. Вот Птица спускается ниже — к берёзовой рощице. Гладит сильным, ласковым крылом самую верхнюю веточку самой высокой берёзы. Снова набирает высоту… Саки это кажется, или ей с трудом удаётся подняться обратно в небесную высь? Его сердце сжимается — совсем как тогда, в гамаке, когда из него высунулась Мицуко. — Дом… — слышит он едва различимый, словно шелест листьев Белой Сакуры от лёгкого-лёгкого ветерка, шёпот. — Дом… близко… Обычно после сновидений с Птицей Саки снова расслаблялся всем телом. А потом крепко-крепко спал без сновидений до самого утра и, проснувшись, видел на лице следы слёз. А сейчас он проснулся раньше — не досмотрев сна. И поэтому сон этот — вместо того чтобы улетучиться из его памяти, оставив лишь смутное ощущение радости, смешанной с тревогой и болью — ещё живёт, дышит внутри него. Сон, который разом содрал с него взрослую шкуру под названием «Шредер» и сделал его снова — на время — ребёнком. Мальчиком Саки, который мечтал рисовать и летать…