Shattered, but not broken

      Тэхён скучал, надеялся и ждал, но когда приходит время, оказывается не готов. Он зажимает дрожащими пальцами кусок одеяла и не может себя заставить подняться, когда откуда-то, за пределами комнаты слышится родной, приглушённый смех. Ему всё кажется, что он до сих пор спит, что стоит ему только открыть глаза, как хрупкая иллюзия растает. Когда смех снова повторяется, Ким убеждается в том, что ему не кажется, но тело размякло и отказывается слушаться, сознание отказывается подчиняться, и лёгкие сворачиваются в страхе. Что если его не хотят видеть?       Тэхён слышит скрип половиц и задерживает дыхание, жмуря глаза. Может лучше притвориться спящим? Он чувствует, как над ним нависает тень, как эта тень медленно ускользает, становясь меньше, потому что человек присаживается перед ним на колени и укладывает свои руки на кровати. Хосок кладёт голову на руки и разглядывает, да, определённо разглядывает, Ким это чувствует, но всё ещё не решается открыть глаза.       - Ты никогда не умел притворяться спящим, - тихо говорит Чон с лёгкой улыбкой. – У тебя веки дёргаются.       Сердце нервно вздрагивает, пока младший медленно открывает глаза. Тэ не верится, он часто моргает, хлопая своими пушистыми ресницами, смотрит широко открытыми глазами несколько секунд, будто всё ещё не может поверить, а после резко подрывается и обвивает руками чужую шею, прижимаясь.       - Хён, ты здесь, ты живой, - шепчет Ким, как заведенный, - прости, прости меня, пожалуйста, прости.       - Успокойся, Тэ, - Хосок утешающее гладит по спине одной рукой, пока второй держится за кровать, чтобы не упасть. – За что ты извиняешься? Это я должен извиняться, что оставил тебя. – Старший аккуратно выскальзывает из объятий, поднимается, делая несколько шагов назад, к окну.       - Прости за то, что никогда не говорил тебе, как сильно люблю тебя. – Слова сложные, но они достаточно легко слетают с губ, наверное, потому что их уже давно следовало сказать. Ким выскальзывает из-под тёплого одеяла, ступает голыми ступнями на холодный пол и ёжится, потому что даже в худи плечи мёрзнут. Чон стоит недалеко, руку протяни – дотронешься, но Тэхён стоит на месте, не решается сделать хоть шаг.       Хосок теряет связные мысли, изумлённо изгибая брови. Он ждал любых слов, но не этих. Он смотрит на младшего, и только сейчас замечает, насколько тот потерян, насколько измучен, причём своими собственными мыслями, своими собственными обвинениями к себе. Старший никогда его ни в чём не винил, никогда не держал обиды, и для него было странно слышать извинения. Лёгкие болезненно сжимаются в жалости к самому любимому и родному человеку. В конце концов, он всегда оберегал Кима, желал ему только добра, так почему тот так изводит себя?       - Тэ, я не…       - Нет. Ты был прав, я был глуп, считал, что и так всё ясно, но я ведь люблю тебя. Правда, люблю, сильно. Если бы… - брюнет запинается, нервничает, прокусывая свои губы, ерошит свои волосы и не может ни на чём остановить взгляд, - если бы ты дал мне шанс, я бы обещал говорить тебе это каждый день.       Чон не выдерживает и крепко обнимает, пряча в своих руках. Тэхёна немного трясёт и он утыкается холодным носом в чужое плечо. Отчаянно хочется всхлипнуть, но он обещал себе, что больше не будет плакать.       - Я понял тебя. Я тоже люблю тебя, - шепчет Хосок, и в эту самую минуту Киму кажется, что он получил прощение и шанс, что теперь он всё наладит, всё будет хорошо, но Чон продолжает говорить и слова эти странные совсем. – Но ты должен обещать мне, что не будешь отвергать свои чувства к Чонгуку.       - Что? – Младший дёргается как от удара, вырывается из родных, спасительных рук и отступает назад, неверяще вертя головой. – Хён, что ты такое несёшь? Ты не слышал? Я сказал, что люблю тебя, причём тут Чонгук? – Защита летит к чертям и глаза предательски слезятся, повышается голос. – Мне дорог Чонгук, но я выбрал тебя, всегда выбирал, разве нет? Зачем ты так?       Маленький домик на окраине трущоб окончательно разрушается и превращается в пыль от внезапного порыва сильного ветра.       Тэхён мечется по комнате, держась за волосы и не зная куда себя деть, он ударяется об шкаф и опрокидывает ведро. Непонимание разрывает на части, словно огромный плющ, что опутал все органы и теперь медленно их давит, разрастаясь в разные стороны. Ему так плохо и больно, что он уже не понимает, что срывается с его губ, то ли обвинения, то ли слова ненависти к себе. Он ведь сделал всё правильно, он выбрал правильно, а остальное старательно похронил глубоко-глубоко, так почему всё снова не так? Почему ничего не выходит? Неужели в этом мире не будет ему места? Неужели ему никогда не вернуть тот мир, где было так спокойно и нежно?       - Тэхён~а! – Хосок спасает от очередного столкновения с другим ведром, дёргает на себя, усаживает на кровать и сжимает в своих объятиях так крепко, что становится трудно дышать, но это заставляет немного прийти в себя. – Прежде чем что-то отпустить, надо это принять. Отрицание это не выход. Послушай меня, - Чон немного отстраняется, обхватывая ладонями лицо и заглядывая в глаза, - всё будет хорошо. Мы справимся. Я всегда буду рядом.       Возможно, даже несмотря на то, как порой старое дорого и необходимо сердцу, его надо разрушать, чтобы на обломках построить что-то новое, не менее важное.

***

      Чонгук просыпается с немым криком, когда за небольшим окошком уже смеркается, а в коридоре гаснет свет. Лёгкие горят так, словно в них только что бросили вспыхнувшую спичку, и всё тело прожигается острой болью. Парень, может, и рад бы закричать, но вот горло сильно пересохло и выходит лишь жалкий хрип. Слух режут резко запиликавшие аппараты, безумно хочется зажать уши ладонями, но руки не слушаются. Взгляд мечется по незнакомой обстановке, белоснежная палата утопает в сумерках.       Чон пропускает тот момент, когда хлопает входная дверь, загорается свет и парень зажмуривает глаза, но уже через мгновение их раскрывают ему насильно и светят фонариком. Ему дают перевести дух, расслабиться и почувствовать, как все резкие боли сглаживаются и становятся лишь ноющими.       - Как самочувствие? – Интересуется пожилой мужчина в белом халате с карточкой и ручкой в руках, пока молодая девушка помогает Чонгуку сесть и опустошить два стакана с водой.       - Где я?       - Полагаю неплохое, раз уже задаём вопросы, - мужчина что-то быстро черкает, советует отдыхать и покидает палату.       Свет гаснет и Чонгук остаётся один на один со своими детскими страхами: он никогда не мог заснуть в темноте.       Проходит несколько дней. Чона держат в палате и молчаливо лечат, игнорируя все вопросы, не снимая наручников с левой ноги, что прикована к кровати. Не сложно догадаться, что сразу после выздоровления его отправят на скамью подсудимых, но его это волнует гораздо меньше того, что он не знает, что с хёнами и где они. Это выбешивает настолько, что где-то на четвёртый день Гук не выдерживает и грозится продырявить себе артерию вилкой, если ему не ответят хотя бы на один вопрос, и тогда в палате появляется женщина в делом костюме и увесистой папкой в руках. Её взгляд холодный, полный пренебрежения, движения её медленные, но отточенные, она зовёт Чонгука золотым ребёнком с лёгкой усмешкой и рассказывает про Тэхёна, что под их прицелом и как бы невзначай намекает на то, что Чону лучше молча принимать медицинскую помощь.       Чонгук молчит, давясь таблетками и собственным бессилием.