Путевые заметки Пелагия Максимуса (М.муары, на..санные ...мерским п.ром)

      Тайна, говорите? Самая страшная, которую никто не знает? Проще простого, у меня таких тайн — дюжины три, на любой вкус. Тайны, которые не оставят равнодушными пушистых эльсвейрских красоток; тайны специально для чешуйчатых прелестниц; тайны для суровых с виду, но по-детски сентиментальных северянок; для горячих редгардок; для утончённых эльфиек… Выбирайте, какую вам рассказать — в приватной обстановке, глядя в глаза и под бокальчик красного сиродильского в дрожащем свете свечей…       Ах, не такую тайну, да? Настоящую? Ладно, вы сами напросились.       Давайте вспомним о тётушке Агате.       Откровенно говоря, такой злобной, желчной, язвительной старухи свет не видывал. Тётушка Агата в своих высохших, похожих на птичьи лапки узловатых ладонях до самых последних дней цепко держала всё фамильное состояние Максимусов… И эти же руки-лапы безжалостными удавками сжимались на горле у каждого из её многочисленных племянников и племянниц.       Не подумайте, она не держала нас в чёрном теле: мы все, и родные, и двоюродные, и троюродные её племянники, Максимусы по фамилии или только по крови, ни в чём самом основном не нуждались и впроголодь не жили. Но когда тебе едва минуло двадцать, а мир перед тобой манящ и прекрасен — хочется всего и сразу. Но совсем не хочется, спустив всё месячное содержание за три незабываемых дня, стоять, как наказанный школяр, под цепким колючим взглядом и краснеть, выпрашивая подачку и обещая исправиться сразу же, завтра, ну в крайнем случае послезавтра… А через эту тихую экзекуцию приходилось пройти всем.       Однако большинству из нас хватало одного раза, чтобы сделать выводы.       Старая перечница никогда не бранилась — о, она действовала иначе, со змеиной утончённостью. Любые наши промахи и конфузы каким-то даэдрическим, не иначе, способом становились немедленно известны тётушке — и обязательно вызывали жалящие, как укусы диких пчёл, насмешки. Тётушка Агата прощала — рано или поздно — всё, но не забывала ничего и никогда. Все семейные встречи превращались в едкое высмеивание наших ошибок, и слабым утешением служило лишь то, что у тётушки для каждого находились слова, без исключений и любимчиков.       И эти уроки были куда доходчивее любых объяснений и увещеваний: тётушкина кара не знала срока давности, но и мы не повторяли больше тех ошибок, за которые приходилось расплачиваться годами.       Тётушка не стеснялась намекать нам прямо и не очень прямо на своё легендарное — и, сдаётся мне, переписанное раз триста — завещание. Мы, как дрессированные собачки, прыгали под тётушкину дудку, сжимая зубы и выполняя все её требования — и в мечтах видя себя свободными и богатыми, когда Аркей наконец заберёт уже старую гадюку…       Правда, насколько мне известно, ни один из тех, кого тётушка Агата, шантажируя завещанием, заставила выбрать свой путь, ни разу об этом не пожалел.       …Я зашёл к тётушке почти случайно: признаться, рассчитывал получить приглашение на обед и заморить червячка, чтобы продержаться до ужина. И подумал, что мир перевернулся, когда молчаливая служанка провела меня не в гостиную, а в святая святых, на заповедную территорию — в спальню тётушки Агаты.       Тётушкины руки-лапы, тёмные, старческие, морщинистые, безвольно лежали поверх гладкого белоснежного покрывала, и этот контраст отчего-то сразил меня наповал. Умные цепкие глаза были прикрыты, а на губах едва ли не впервые на моей памяти не змеилась тонкая усмешка. Передо мной лежала не всесильная императрица своей маленькой империи, королевства Максимусов, а всего лишь старая, бесконечно уставшая женщина.       Умирающая женщина.       Я слукавлю, если скажу, что мы хоть по разу не желали старой змеюке смерти. Что я, как и остальные, в сердцах не бормотал под нос — «когда уже Аркей тебя заберёт?!». Что я был лучше и чище моих кузин и кузенов, и не предавался сладким мечтам о том, как свободно и счастливо заживу, когда…       Но в тот день, глядя на тётушку Агату, сидя рядом с нею в кресле, забыв и про обед, и про ужин, я думал совсем о другом.       О том, что когда кузен Люциус вложился в рискованное дело, и его корабль с бесценным хаммерфельским шёлком пошёл ко дну — беспроцентная тётушкина ссуда позволила ему не сломаться… и стать пару лет спустя крупнейшим столичным поставщиком этого самого шёлка. Что кузина Алессия, лет в шестнадцать напившаяся и натворившая глупостей, годами выслушивала, краснея, тётушкины колкости… и уверенно делала дипломатическую карьеру, благодаря не только имени и связям, но и безупречной трезвости, позволявшей ей сохранять ясную голову на любом приёме. Что кузен Квинтилий, малолетний шалопай, связавшийся с какими-то тёмными личностями, под угрозой лишения наследства вступил, костеря на все лады старую змеюку, в Легион… и как дослужился до легата, найдя своё призвание и место в жизни. Да и сам я был обязан тётушке много чем…       — Эй, малыш Пелли, — голос, сухой и бесцветный, как шорох древних страниц, был едва слышен. — Не реви, ты же Максимус. Да успокойся ты, говорю: упомянула я тебя в завещании.       Даже умирающая, она оставалась собой. А я… да, в тот момент, как бы странно это ни звучало, о пресловутом завещании даже не вспомнил. Я замотал головой, пытаясь объяснить всё это, но так и не смог. Взял её сухую, тоненькую, маленькую руку в свои ладони и молчал.       — Пелагий Максимус, — к тётушке, казалось, на миг вернулась привычная едкость. — Если ты не прекратишь реветь как девчонка, клянусь: я вернусь из Этерия, даже из Обливиона, и всем расскажу, как ты распускал нюни.       И, знаете, я так привык ей верить, что этот раз не стал исключением.       — Малыш, запомни: не показывай никогда своё беззащитное сердце, — тихо сказала тётушка. — Лучше прослыви бессердечным, пустым, легкомысленным — но только не слабым. Не позволяй использовать твою любовь. Никому. А теперь — пошёл вон, дай хоть умереть спокойно.       И, вопреки этому приказу, долго-долго не выпускала мою ладонь из своих ослабевших пальцев. А я, выходя из тётушкиной спальни, подумал, что именно сейчас она впервые не смогла сама последовать собственному мудрому совету.       Ха, купились, да? Поверили, что я оплакивал старую змеюку? Что я искренне её любил? Да я бы скорее сам её отравил, чем рыдать… Отвернитесь, хватит пялиться. Соринка в глаз попала. Просто соринка. В глаз попала.       Просто соринка…