Путевые заметки Пелагия Максимуса (М.муары, на..санные ...мерским п.ром)

      Знаете эту мудрость: «первое впечатление всегда обманчиво»? Вот и я знаю. Понятия не имею, кто додумался это первым сказать, но потом, видимо, подхватили — и понеслось. Разберись теперь, мудрость или глупость несусветная…       Но я, тем не менее, эту мудрость вспоминал очень старательно, не позволяя себе ни на миг усомниться. По правде сказать, я держался за мысль об обманчивости первого впечатления, как утопающий держится за последнюю соломинку.       Я напоминал себе про эту мудрость каждый раз, когда видел Кая Косадеса.       Потому что если бы пришлось верить первому впечатлению — осталось бы только заплакать и пойти самому скормиться злющей зубастой морровиндской фауне, не тратя лишних усилий. Это, знаете ли, невесело, когда твой единственный шанс на возвращение домой выглядит как старый пьяница с более чем сомнительным чувством юмора, а из-под его кровати, не особо прячась, торчит трубка скуума.       Впрочем, в глазах Кая, когда мы встечались с ним, я видел ту же самую обречённую надежду на народную мудрость об обманчивости первых впечатлений.       Видимо, я, со всеми моими многочисленными достоинствами, обаянием, оптимизмом и искромётным остроумием, чем-то не нравился ему. Ума не приложу, и чем же?       Но, так или иначе, по возможности портя друг другу жизнь (тут лидировал Кай) и настроение (а здесь уж преимущество было на моей стороне… сомнительное утешение), мы умудрялись действовать сообща. Косадес посылал — я посылался. И — не иначе как чудом (и, похоже, изрядно разочаровывая Кая) — умудрялся даже возвращаться.       Я едва живым возвращался к нему из двемерских руин («просто узнай у Хасфата несколько историй о далёком прошлом, Пелагий»); из данмерской родовой гробницы («Шарн же в твоём вкусе, так блесни своим хвалёным обаянием и разговори её… тигрёнок»); из Вивека («просто съезди туда, Пелли, и поговори кое с кем, ты же это любишь»). И каждый — каждый! — раз эти «просто сходи и поговори» оказывались совсем не такими простыми.       Но знаете… Когда я вспоминал об обманчивости первого впечатления — я имел в виду не только Косадеса. Да, я, Пелагий Максимус, кажусь не очень внимательному наблюдателю ленивым избалованным нытиком, столичным оболтусом, привыкшим к комфортной и беззаботной жизни, озабоченным лишь тем, как набить брюхо и где найти очаровательную леди. Но на самом деле…       Ладно-ладно, расслабьтесь. На самом деле примерно так и есть.       Но при этом между ушей у меня всё-таки не пирожное с кремом. Может, я и не гений — но и совсем дураков среди Максимусов не было.       — Хватит, Косадес, — заявил я, вернувшись из Вивека. Отчёт о встречах с его информаторами и «Продвижение истины» я отдавать не спешил. — Пора серьёзно поговорить о наших с тобой отношениях.       — Прости, тигрёнок, ты не в моём вкусе, — хмыкнул этот гад, почёсывая пузо.       — Взаимно, — от всей души согласился я. — Но у меня есть вопросы, на которые я бы хотел наконец получить ответы.       И я изложил всё, о чём думал по дороге из Вивека (ну, кроме подробного сравнения достоинств Аддхиранирр и Мехры Мило, эту информацию я оставил при себе).       А картина выходила, мягко говоря, странная.       Во-первых, все те крупицы знаний, которые я добывал потом и кровью (а ещё слезами, унижением, выпрашиванием и полной потерей чувства собственного достоинства) — всё это Косадес мог бы узнать, просто выбравшись из своей берлоги. И, пожалуй, всё это он прекрасно знал и без меня… Но всё равно отправлял за информацией, и делал при этом такое лицо, будто судьба всего Морровинда — как минимум! — только в моих (потных, трясущихся и привыкших из всего оружия только к столовому ножу) руках.       И, допустим — только допустим, — если вспомнить воспитательные методы дорогой тётушки Агаты, в этом был резон. Ну, знаете, все эти бесчеловечные «закалки тела и духа», которыми так увлекаются существа, чуждые истинных радостей жизни… Но было и «во-вторых».       И это во-вторых сводилось вот к чему: каждое, абсолютно каждое поручение «друзей» Косадеса вынуждало меня нарушать законы. Я насчитал за собой: расхищение двемерских руин и возможное соучастие в контрабанде для Хасфата Антаболиса; посредничество в некромантии и осквернение гробницы для Шарн; лжесвидетельство и укрывательство преступника для Аддхиранирр; подозрительные тёмные делишки под носом у Ординаторов (и в угрожающей тени Министерства Правды) с Хулейей, Джобаши и Мехрой Мило…       То есть следовало признать, что я, Пелагий Максимус, прежде повинный лишь в злостной и многократной краже выпечки под носом у поварихи, внезапно оказался закоренелым матёрым рецидивистом.       Косадес выслушал мои излияния, не моргнув глазом.       — Исчерпывающий отчёт, — язвительно похвалил он. — А хотел-то чего, рецидивист?       — Понять, — признался я. — Понять, Косадес, кто ты для меня: друг или враг?       Да, я признаю, прозвучало это, наверное, нелепо, театрально, наиграно… Но уж как прозвучало.       — Пелли, ты полон сюрпризов, — ухмыльнулся Косадес. — То — я почти без иронии, цени, — удивляешь неожиданно открывшейся способностью к мышлению, а то вдруг без перехода задаёшь дурацкие вопросы. Я не друг и не враг. Я… — он задумался, — я, пожалуй, шестерёнка. Как в двемерском механизме — ну, ты видел, не благодари за устроенную экскурсию. Я, ты, Хасфат, Джобаши — мы все, Пелагий, не больше чем шестерёнки в этой огромной машине. Дружат шестерни? Враждуют? Нет, они просто вращаются. Каждая — на свой лад. И пока они вращаются — эта огромная безумная машина Империи ещё существует.       Признаться, я не ожидал такой отповеди. Не ожидал не столько того, что он скажет, сколько — как. Тоска, ненаигранная тоска звучала в каждом слове. Усталость. И немного — сухой металлический лязг. Скрип вращающейся шестерёнки, да.       — Так вот, дорогой мой Пелагий Максимус, — неожиданно бодро продолжил Косадес. — Шестерни вращаются, толкая одна другую, задевая соседей и придавая им нужное вращение. Друг или враг — полная ерунда. Но мне, видишь ли, досталась в соседи одна на редкость толстая, ленивая и неповоротливая шестерёнка… И, хочет она или нет, но эта шестерёнка будет двигаться так, как надо. Понимаешь меня, друг мой Пелагий?       Я, если честно, понимать его не хотел. Я хотел набить ему морду. И — самую капельку — посочувствовать. Правда, себе посочувствовать хотелось куда больше.       — Сейчас, Пелагий, у тебя есть шанс, — тихо сказал Кай. — Шанс перестать быть бесполезным, безмозглым, тупым и никому не нужным столичным мальчиком… хмм… мальчиком-переростком. Ты можешь войти в историю. Ты можешь спасти нас всех — в конечном итоге. Ты сможешь раскрыться и доказать миру, что не жалкий нытик. Миру, мне и себе. А ты — сможешь, поверь мне, старой опытной шестерёнке, если до сих пор жив.       Да. Вынужден признать, что насчёт наличия у меня мозга я погорячился. Потому что меня от косадесовой речи проняло… Да ещё как проняло. Умел он… правильно толкнуть даже самую ленивую и брыкающуюся шестерню.       — А если вдруг слова о достоинстве, спасении и героизме для тебя всего лишь пустой звук, — усмехнулся Косадес, — ну что же. Тогда, увы, придётся использовать другие способы. Как думаешь, твои преступления тянут на пару лет в Министерстве Правды? И, кстати, сомневаюсь, что там хорошо кормят.       Знаете… Я тридцать лет жил пустой и никчёмной жизнью; я и сам был пустым и никчёмным человеком — настолько, что не смог нажить ни настоящих друзей, ни настоящих врагов.       И Кай Косадес тоже не стал ни тем, ни другим — хотя порой казалось, что стал.       Но он был всего лишь шестерёнкой.       И, если честно, я не уверен, чья жизнь была более пустой и никчёмной.