Путевые заметки Пелагия Максимуса (М.муары, на..санные ...мерским п.ром)

— Что-то ты невесёлый, тигрёнок мой ощипанный, — с убийственной заботливостью поинтересовался Кай. — Отощал, осунулся. Уж не потерял ли ты аппетит, а, гордый отпрыск славного рода Максимусов? Уж не случилось ли самое страшное? — Оно давно случилось, — огрызнулся я. — А потом ещё страшней, и ещё, и так по нарастающей. Морровинд вот со мной случился. И этот их безумный Дагот Ур. И ты… Не знаю уж, кто страшнее. — Я, — безапелляционно объявил Косадес. — Дагот Ур тебя просто прикончит… А я не просто, я с выдумкой, с пониманием. Куда им, данмерам, до нашей имперской находчивости? Тут я, конечно, мог бы поспорить, но что-то предмет спора не особо вдохновлял. Да и Кая я начал понимать… Ну, возможно. За ёрничаньем он, кажется, скрывал искреннюю заботу. Хотя, скорее всего, за искренней заботой он тоже что-нибудь скрывал. С аппетитом у меня всё было в порядке — это возможности его удовлетворять порой подводили. Но на самом деле, конечно, в последнее время доконало меня зло, прежде неведомое — бессонница. И Косадесовы шутки про Дагота совсем не казались мне смешными. Каю, похоже, тоже. Но мы оба старательно делали вид, что нам весело. Вчера я принёс ему, как договаривались, самое полное собрание запрещённой литературы. Кай, конечно — я не удивился, правда, — сразу использовал бесценные манускрипты по назначению… Сложил стопкой на полу и клал на них пятки, когда откидывался на своём любимом колченогом стуле. Я так понял, это он так метафорически не только пятки на них клал. А у меня вся эта древняя пакость с убийствами и предательствами из головы не шла. Страшно и странно было вспоминать, что полгода назад я о Нереваре и слыхом не слыхивал, да и о Трибунале знал лишь по скабрезным картинкам… ну, в основном по скабрезным картинкам. Да, я понимаю, это не делало мне чести. Но картинки и правда были достойные. — Историю пишут победители, а, Максимус? — неожиданно спросил Косадес, проследив за моим взглядом. Пнул свою импровизированную подставку, и бесценные книги рассыпались по полу, беззащитно распахнув бледное нутро страниц. — Пишут, да не дописывают, — я пожал плечами. — Сам видишь, давние тайны всё равно находят путь. — Интересно жить в мире с непредсказуемым будущим, — Кай прикрыл глаза, откинувшись на стуле так далеко, что я всерьёз подумал, что он упадёт. — Но куда интереснее — с непредсказуемым прошлым, а? От него — впервые за время нашего знакомства — отчётливо тянуло лунным сахаром. И, говоря откровенно, меня это пугало. — Пишем и переписываем, пишем и… И как тебе, Пелагий Максимус, переписывать историю? Я вздрогнул. Истории — это то, во что я изредка влипал. Ну, может, ещё учил когда-то давно и не особо успешно. Но… Косадес, прищурившись, смотрел неожиданно серьёзно и трезво. И только сейчас, под этим холодным цепким взглядом, я осознал всё. Камень, лежащий на моих плечах, был размером с Баар Дау, не меньше. — Я… э-э… Просто делаю то, что ты мне велишь. Не пытайся выставить меня каким-то там давно помершим героем данмеров, Кай! Попытка выглядела жалкой даже на мой пристрастный взгляд, чего уж там. — Отлично, — ухмыльнулся Кай, ничуть не смутившись. — Тогда считай, что отныне я велю тебе спасать этот мир, Пелли. Считать ли себя Возрождённым Нереваром и прочие мелочи — на твоё усмотрение. Я открыл рот… и снова закрыл. — В Сиродиле опять творится какая-то скампова срань, — равнодушно сказал Косадес. — А у меня там семья… в некотором роде. Запомни, Пелагий: история — херня на двемерском масле. Историю запросто перепишут несколько талантливых ребят вроде того же Курио. Победители пишут настоящее. Воспоминания о талантах «дядюшки Крассиуса» настолько выбили меня из колеи, что я не сразу понял главное. Косадес, конечно, подсказывать не спешил. — Ты не можешь!.. — возмутился я. — То есть как ты оставишь наше дело? — Могу, — флегматично откликнулся он. — Теперь ты, Пелагий Максимус, Нереварин, мать твою, Возрождённый, пишешь новую историю Морровинда сам. А мне пора… домой. А потом мы напились в гуарье дерьмо. И он сказал вслух то, что мы оба понимали — возможно, с самого начала: История, в которую я влип, давно уже пишет меня. Не наоборот.