Путевые заметки Пелагия Максимуса (М.муары, на..санные ...мерским п.ром)

      — Да уж, — сказала тётя, и её губы смешно поджались; мне показалось, что лицо покрыла паутина морщин, а этот маленький рот — паук, он сидит в самом центре и караулит добычу, готовясь обдать жертву ядом. — Бывало, что к дверям моего дома подкидывали выброшенных котят. Но вот племянников подбрасывают впервые.       — У вас есть кошки, тётя? — обрадовался я, предвкушая, как заведу дружбу с дюжиной этих пушистых грациозных созданий. Да, я был непрошибаемым оптимистом и умел радоваться мелочам уже тогда.       Рот-паук шевельнулся в центре паутины:       — Ещё чего не хватало! Румаре рядом, мешков много.       Несколько долгих секунд я осознавал немудрёную истину: Румаре — это озеро, окружающее столицу; кошки не очень хорошо плавают, особенно в мешках…       Следующие несколько ещё более долгих секунд я потратил на размышления о том, что и сам я, подброшенный племянник, не особенно хорошо плаваю в мешке.       — С тобой, Пелагий, так не выйдет, — развеяла мои думы тётушка. Кажется, она хотела добавить «к сожалению», но в последний момент сдержалась.       Она посмотрела на меня, сидящего напротив неё в шикарном кабинете её шикарного дома… И, увы, ко мне это прилагательное едва ли можно было применить.       «Несчастный», «потерянный» и «нервно потеющий» подошли бы куда больше.       — Пелагий, — протянула тётушка, опустив взгляд на письмо от моего отца, лежащее перед нею на столе. — Мой дорогой братец не особо утруждался с выбором имени для своего единственного сына…       — Хорошее имя! — возмутился я. — Кажется, так звали какого-то великого императора!       — С твоим образованием, я смотрю, он тоже не утруждался, — непонятно сказала она. — Ну что же, хоть хватило ума вовремя понять, что не справляется.       Может, она была и права — академических знаний мне явно не хватало. Но природной смекалкой я точно был не обделён, урок усвоил: смолчал и больше не лез с комментариями, хотя злая обида комом встала в горле.       Не то чтобы я, тринадцатилетний взрослый мужчина, хотел всяких там телячьих нежностей вроде трогательных объятий, слёз радости от первой встречи с дорогим племянником и саморучно испечённых по такому поводу пирожков (хотя от пирожков бы я, тринадцатилетний взрослый мужчина, не отказался). Но, пожалуй, всё-таки представлял себе воссоединение семьи несколько более… тёплым.       — Но ты Максимус, — добавила тётушка, пристально меня разглядывая, словно сомневаясь в этом, — и я, конечно, позабочусь о тебе.       Кажется, Румаре и мешок меня миновали… Но вот я уже не был уверен, что вскоре об этом не пожалею.       — Учителя, воспитание, гардероб, — словно забыв обо мне, под нос забормотала тётушка, надиктовывая сама себе. Перо в её руках стремительно скользило над бумагой, чуть слышно поскрипывая в тишине. — Физическая подготовка, манеры, этикет… Ты умеешь пользоваться столовыми приборами, или в этом вашем Хай-Роке едят руками?       — В этом нашем Хай-Роке, — не выдержал я, — едят ртом, дорогая тётушка.       Она подняла глаза от своих записей и, прищурившись, уставилась на меня. Я, холодея от собственной дерзости, вдруг осознал — смотрела она с одобрением.       — Неплохо, — рот-паук на её лице зашевелился, изгибаясь в конвульсиях: кажется, у тётушки эта гримаса сходила за одобрительную улыбку. Впрочем, едва ли тётушка часто ею пользовалась. — Но на сегодня с нас обоих хватит радостей семейного общения. Слуги покажут тебе комнату, обживайся. Можешь сегодня погулять по городу. А завтра утром зайдёшь ко мне, обсудим самые экстренные меры по превращению тебя в цивилизованного человека.       Я поднялся с жёсткого, неудобного — наверняка так и было задумано — кресла для посетителей. Невысказанная обида придала вдохновения: я отвесил тётушке самый галантный поклон, какой только смог — пусть знает, что никакие мы в этом нашем Хай-Роке не дикари!       Рот-паук снова скривился в ответ на мои усилия — то ли насмешливо, то ли впрямь одобрительно, но комментариев не последовало.       Я едва окинул взглядом отведённую мне комнату тётушкиного особняка, то есть, конечно, фамильного особняка Максимусов — а, значит, немного и моего тоже! Обстановка показалась мне почти скудной, но что-то внутри подсказывало, что за этой лаконичной скромностью простых форм и сдержанных красок кроется нечто куда более роскошное, чем привычная мне аляповатая позолота и горы бессмысленной мебели.       Впрочем, тётушка дала понять, что сегодня я совершенно свободен. Не то чтобы я умирал от желания осмотреть знаменитые достопримечательности столицы, но уже завтра такой возможности могло и не быть — учитывая планы тётушки по превращению меня в цивилизованного человека.       Вытащив из дорожного сундучка свой лучший — по вейрестским меркам — наряд, я отправился покорять Имперский город.

***

      В свои тринадцать я мнил себя опытным путешественником: правда, большая часть моих путешествий приходилась на тряское и выматывающее движение между городами в наёмных дилижансах (больше похожих на телеги) да недавнее плаванье из Вейреста в Сиродил. По-настоящему хорошо я знал только небольшой городок рядом с отцовской фермой… И теперь, стоя на крыльце тётушкиного особняка и разглядывая Талос Плаза, понял: городом ту маленькую уютную деревеньку можно было назвать только разве из жалости.       Да и, положа руку на сердце, по сравнению с Имперским городом меркли и Вейрест, и Анвил, и даже издалека увиденный мной величественный Кватч.       О нет, столица не была белоснежной, или сияющей, или вымощенной золотом. Император (к некоторому моему удивлению) не ходил по улицам запросто, сверкая огромными алмазами короны; люди тут были как люди, разве что одеты в целом дороже. Вот зелени почти не было: каждый хилый кустик или робкая травинка пробивались к жизни сквозь камень, тратя все силы на то, чтобы добраться до света. А света тут было немного: наверное, в полдень, стоя на маковке неба, солнце и добиралось до тёмных уголков, но в остальное время высоченные арочные стены и уходящие в небо особняки отбрасывали на всё вокруг себя длинные косые тени.       Мне показалось, что я стою на дне колодца; не хватало света, цвета, воздуха… Ничего. Древний камень давно утратил белоснежность. От самой мостовой и выше моего роста стены особняков, колоннады, статуи были серо-зелёными: то ли пыль веков, то ли просто мох с плесенью пополам покрывали их ровным ковром. Густая, почти болотная влажность клубилась в воздухе, как туман; едва уловимо тянуло затхлостью. Я задрал голову: круг хмурого осеннего неба в рамке стен был того же цвета, что и старые камни под ногами.       Я вышел на улицу — но словно остался внутри какой-то огромной старинной крипты: сознание не воспринимало пространство вокруг как открытое. Особняки, величественные, приземистые и одинаковые, примыкали друг к другу, не оставляя щелей и переулков. Закруглённые арки дверей и окон, потемневшие купола крыш, колонны, колонны, колонны… Голова закружилась, и меня замутило.       Под ногами пестрела брусчатка. На первый взгляд камни мостовых казались разбросанными хаотично; но, стоило посмотреть на них пристально, проступали едва заметные дуги и широкие окружности неявного узора.       Весь этот город, каменный мешок, словно был водой, в которую бросили что-то тяжёлое: он разбежался кругами — и застыл так. Я даже не удивился, увидев в центре статую дракона: оскаленный, расправивший крылья, он тоже был окольцован круглой колоннадой, пойман, посажен на дно такого же колодца… На морде дракона застыла ярость и, показалось мне, отчаяние. Он рвался к небу, но не мог вырваться из круглой каменной тюрьмы. Я долго разглядывал статую; мне было жаль зверюгу… и себя, тоже попавшего в ловушку обезумевших кругов.       Я долго бродил между особняков, подмечая — назло их демонстративной одинаковости — различия. Тут выщербился камень на ступеньках, здесь прогрыз себе дорогу сквозь плиты разлапистый куст, там стены были чуть белее — видимо, хозяева недавно отмыли плесень и пыль…       Понравился ли мне Имперский город? Сложно сказать. Он был неизмеримо выше и больше любых чувств, которые я мог испытать; я, с моими обидами, мечтами, радостями и печалями, проживу жизнь, стану прахом — а он будет стоять, всё такой же исполинский каменный колодец, и даже не заметит песчинку-Пелагия. Я не полюбил его с первого взгляда, но и не возненавидел. Я был подавлен.       Мне показалось, что бродил я несколько часов. Тени стали гуще, воздух — прохладнее. От однообразия камней, колонн и арок путались мысли, и даже величие перестало впечатлять. Как-то неожиданно сам для себя я вернулся к крыльцу тётушкиного особняка, опознав его по приметной двери со старинной резьбой. Мимоходом удивился: кажется, я обошёл Имперский город по кругу… Думал, он будет больше. И как я не заметил знаменитые Арену, императорский дворец, даже легендарную Башню?..       Суровый стражник искоса поглядывал на меня; его глаза под низко надвинутым шлемом смотрели равнодушно, словно он и сам, в коричневых доспехах, смуглый и серьёзный, был каменной статуей.       — Простите, — решился спросить я. — А где Арена? И Башня? Я, кажется, их пропустил.       Стражник нехотя, без интереса на меня посмотрел, но снизошёл до ответа:       — На своих местах. В других районах.       Я моргнул. Огляделся вокруг. Снова моргнул. То есть, получается, я полдня бродил только по одному из районов?       — Это Талос Плаза, парень, — неожиданно участливо добавил стражник. — А Башня… Смотри.       Я проследил за его рукой — и открыл рот.       Башня была над нами.       Башня была над всем миром.       Как я мог не заметить её за крышами и стенами особняков?       Она пронзала закатное небо и куталась в облаках. Идеально прямая, тёмная в подступивших сумерках, она длилась, и длилась, и длилась… Её вершину я так и не смог рассмотреть.       — Впечатляет, а? — в голосе стражника звучала гордость и, показалось мне, снисходительная насмешка. Гордость — городу, насмешка — мне, провинциалу, с открытым ртом смотрящему на столичные чудеса.       Впечатляет — это было слабо сказано. Впечатлил меня Талос Плаза. То, что этот огромный район — лишь малая часть города, просто не укладывалось в голове.       Башня была вообще за пределами моего восприятия.       Я молча пошёл к тётушкиному дому, нервно оглядываясь на громадину башни. Ноги гудели и болели, голова была пустой и звонкой.       Я не сомневался, что навсегда останусь в этом каменном круге жалким растерянным чужаком. Никогда мне не принять этот город, не понять, не полюбить.       Я ошибался.

***

      Служанка-каджитка позвала меня, всё ещё подавленного, молчаливо спрятавшегося в своей комнате, к ужину. У меня не осталось сил на переживания: даже встреча с тётушкой, которая наверняка устроит мне экзамен на умение пользоваться дюжиной разных вилок, не пугала. Обида на холодный приём тоже где-то потерялась: может, осталась на узорчатых мостовых Талос Плаза. Всё было ничтожно и мелко в этом городе-исполине, в этом каменном колодце, в тени башни, упирающейся в небо.       — Как прогулка по столице, дорогой племянник? — светски-вежливо спросила тётушка за ужином.       Наверное, в тот день, в мой первый день в Имперском городе, я повзрослел. Не знаю, сколько уходит времени у других, чтобы из ребёнка превратиться во взрослого — месяцы? Годы? Мне хватило нескольких часов — и Имперского города.       Я болтался в своей внезапной взрослости, в сдавившем каменными тисками понимании своей ничтожности по сравнению с миром вокруг. Я тонул в каменном колодце — и вцепился в протянутую руку, приняв её за руку помощи.       — Зачем, — спросил я вместо ответа, глядя в свою тарелку и впервые в жизни не интересуясь её содержимым, — зачем вообще люди живут тут? Ведь мы же… Ничто. Меньше, чем камни его мостовой.       Тётушка отложила вилку — серебро тонко и печально звякнуло о фарфор.       — Ты — не ничто, — сказала она спокойно. — Ты — Максимус. Это — твой город. И…       Она замолчала, не договорив. Молчал и я, снова поражённый: она, эта худая старая женщина, резкая, сухая и едкая, как кислота — она бросала вызов Городу. Стояла с ним на равных, и её голос был твёрже каменных стен, а уверенность — выше исполинской башни.       Я мучительно, отчаянно хотел быть таким, как она.       Максимусом.       — Мы живём здесь, Пелагий, — добавила тётушка тише, — потому что только тут и можно жить по-настоящему.