сбор №68

Котаро просыпается на полу. Он упал. Хотя как упал — скатился с футона. Он оглядывается: Акааши виднеется поперёк двух сдвинутых матрасов. Руки широко раскинуты, ноги беспокойно елозят, сбивая простыню, на лице тень улыбки. А может, оскала, в полумраке так легко ошибиться. При свете дня обмануться ещё легче. Там Акааши собранный, предельно внимательный, но порой кажется, что на самом деле он не с ним, Котаро, а где-то далёко, то ли в сюжете очередной готовящейся к выпуску манги, то ли вовсе на краю вселенной с кем-то, отличающим танку от хокку. Котаро тихонько охает: ушибленный локоть отзывается ноющей болью. Подбирает свою подушку, оказавшуюся под столом, и ложится рядом. Тоже поперёк. Перед носом теперь косая позвоночника. Одна лопатка немного выше. Когда Акааши возит рукой по футону, что-то недовольно бурча, мышцы стягиваются в бугор. Провести бы по ним пальцем, а лучше сразу ладонью, размять напряжённые даже во сне плечи, но Котаро лишь сжимает и разжимает кулак, не решаясь прикоснуться. Акааши не нравится, когда его будят посреди ночи. Котаро просто знает это, как знает, что Акааши пьёт кофе без сахара или не носит красное, и стесняется публичных проявлений эмоций, но всё равно каждый раз берёт для него раф с двойным сиропом или покупает шарф в цветах гриффиндора, и обнимает в аэропорту, и передаёт воздушный поцелуй в прямом эфире, и… Горестный стон гаснет в подушке. Котаро зажимает себе рот, отчаянно желая страшной небесной кары за все свои промахи, но, видимо, дежурный бог занят чьими-то более значимыми проступками, потому что ничего такого не случается. Тихо только. Котаро открывает один глаз, чтобы убедиться, что он не разбудил Акааши. — Обними меня уже, — голова Акааши тяжёло врезается в грудь. Ресницы на прикрытых веках чуть дрожат, губы складываются в улыбку. Котаро обнимает — прямо поперёк красной пижамы, которую Акааши вроде бы купил себе сам.