Kill the lights (новелла)

      — А-а… Афганистан, — ничуть не удивился Ноа сообщению, что с завтрашнего дня у него будет новый телохранитель, поскольку Мэйсон уезжает в Афганистан.       Фил сообщил ему об этом еще неделю назад.       «О, надо же как быстро прошла эта последняя неделя», — отрешенно подумалось ему.       Мэйсон уходил несколько раньше, чем ожидалось. Впрочем, Ноа знал, что это неизбежно, и считал, что лучше подготовиться заранее, оттого был морально готов к его уходу с самого первого дня, месяц назад, когда Мэйсон стал его телохранителем.       В первый раз Ноа вспомнил о Мэйсоне в шестнадцать лет.       Разумеется, он был в курсе, что его похитили, к тому же об этом вспоминали все кому не лень, но само похищение не помнил.       Диссоциативная амнезия. Расстройство памяти, при котором человек из-за сильной травмы теряет часть воспоминаний. Впрочем, Ноа, несмотря на ощущение пробела в памяти, не прилагал особых усилий вернуть их.       Он страдал бессонницей, резко просыпался среди ночи от нехватки воздуха, от невозможности дышать, у него начинались судорожные припадки в тесных и темных местах и при этом ничего не помнил. Его состояние и так оставляло желать лучшего, зачем же пытаться специально восстановить мозаику болезненных моментов?       Его родные, окружение и даже доктора уверяли, что нет необходимости вспоминать о похищении.       Память вернулась, когда ему было шестнадцать. В школьном туалете.       В тот день, почти как всегда, у Ноа весь день болела голова, он пошел в туалет дунуть немного кокаина и внезапно для себя расплакался.       Он плакал, кричал и бился головой о стену. Он рыдал и закатил истерику, изумляя окружающих и вытащить его оттуда смогли только после того, как он потерял сознание.       Проснувшись на следующий день, он помнил всё до мельчайших подробностей.       Как пошел с этой безымянной актрисой, что произошло затем, о чем он думал в тесной, темной и пыльной сумке, как его охватило бесконечное отчаяние…       Вспомнил, как сильно болели руки и ноги, как испугался, когда перестал их совсем чувствовать.       И парня тоже вспомнил. Парня, который спас его в грязной уборной.       Его нелегко было найти. Вплоть до того, что пришлось перерыть дела всех примерно его возраста и кто жил в тех окрестностях в то время.       Пока искал, сам не понимал, почему переполнен решимостью найти его.       Разумеется, он испытывал благодарность за спасение, но и что с того? Ноа как был психологически нестабильным, так и остался. И постоянно преследующее чувство тревоги ничуть не отступило.       И он совсем не был благодарен за подаренную возможность жить, потому что ему приходилось претерпевать каждый следующий день своей жизни.       Хотя Ноа искал его, не чтобы «спасибо» сказать, когда узнал, что он работает в Зии, начал следить за его жизнью, вливая в Зии огромные суммы денег.       А потом, когда ему было семнадцать… Ноа не       мог больше этого выносить. Рационально он ясно понимал, что его страх был беспричинным, но тем не менее его часто терзали приступы удушья и он вскакивал с криком по ночам.       Он стал старше и сильнее, и знал несомненно, что теперь мог легко остановить такую безымянную актрису, сломать ей руки, но стоило подумать о том времени, как его трясло как припадочного идиота.       Как же Ноа ненавидел себя за это, но преодолеть не мог.       Он знал, что ничто не спасет его.       И очень хорошо.        Он ждал и ждал, но никто не пришел спасти его.       За исключением одного человека.       Родители не в силах наблюдать за саморазрушением драгоценного сына в прошлом месяце позвали Тейлора работать телохранителем.       Излишне говорить, что эмоциональная нестабильность Ноа не исчезла лишь от встречи Мэйсона. Впрочем, Ноа и не надеялся, что что-то изменится.       Потому что хоть он и спас Ноа, но оставил его.       Ведь так оно и было. Он спас физическую оболочку, вытащив ее из маленькой сумки, но не стал заморачиваться спасением его души.       Ноа знал, что как бы тяжко не переносил каждый день, этому человеку безразлично.       Неудивительно, что он ни разу не объявился, не искал его. Но и нельзя было его в этом винить.       Поэтому, когда они встретились, Ноа, стараясь не поддаваться заблуждениям, постоянно напоминал себе об этом.       В конце концов он его бросит. Они чужие друг другу.       Впрочем, за последний месяц произошло довольно много всего.       Когда он проснулся от собственного крика, поддавшись подавленной панике, мужчина был рядом и держал его за плечи, пока он не успокоился.       Тейлор смотрел ему глаза, ожидая пока Ноа не вернется из собственного внутреннего мира, легонько сдувая налипшие на его лицо потные прядки.       «пф-у, пф-у…» — шелестели успокаивающим бризом его негромкие выдохи.       Дрожа в разгар кошмара, он все равно, пусть и едва уловимо чувствовал теплую руку, поглаживающую по голове. Рука мягко проходилась по волосам, успокаивая, пока кошмар не отступал и Ноа не засыпал крепким сладким сном.       Иногда он нервничал, отчего леденели, как у лягушки, руки, их сводило, тогда Тейлор тихонько цокал языком и спрашивал, взять ли его за руку.       Ноа же молчал и смотрел на него, так же молча мужчина брал его руки в свои.       Месяц промелькнул как один день. И на прошлой неделе, по предыдущей договоренности, Мэйсон сообщил Филу, что через неделю уезжает в Афганистан.       Родители Ноа и даже Фил пытались удержать его разнообразными заманчивыми предложениями, но Тейлор был непреклонен.       А все потому что не так давно потерял семью и испытывал эмоциональный дискомфорт от спокойной и размеренной работы телохранителем.       Ноа видел, как он иногда смотрит на фото своей погибшей семьи. Поэтому самого начала готовился к концу, и когда услышал эту историю от Фила подумал лишь: «Следующая неделя? Пролетит ли она незаметно?»       Она пролетела в мгновение ока. И Мэйсон безмятежно сказал, что со следующего дня его будет охранять кто-то другой и пожелал ему здоровья и благополучия.       — Ясно. Но я немного волнуюсь. В Афганистане опасно.       — Зато, может, смогу с собой поладить, — ответил Мэйсон.       Ноа кивнул, а что еще оставалось делать? Что можно было сказать, раз Мэйсон так считает?       — Понимаю… — хотелось что-то еще добавить, но он не знал что, поэтому замолчал.       Если он продолжит молчать, Мэйсон попрощается и уйдет, но сказать было нечего.       «Нельзя плакать», — сказал себе, как маленькому, Ноа. Ничего фатального не произошло.       Мэйсон обещал предоставить защиту на месяц, и Ноа ее принял. Вот и все. У них отсутствовали какие-то выходящие за рамки отношения, даже незначительная связь работник-работодатель сейчас исчезнет. Поэтому он отлично понимал, что расплакаться было бы глупее и страннее некуда, но слезы вдруг брызнули из глаз, покатились по щекам и сквозь призму расплывающегося взгляда он видел ошеломленного, озадаченного и застигнутого врасплох Мэйсона.       — Ах, я… — открыл рот Ноа видя, как подходит сбитый с толку Тейлор.       «Ты можешь не уходить? Можешь не уезжать в Афганистан, а остаться со мной? И не имеет значения, из жалости или по какой другой причине, подойдет любая, не уходи. Я сделаю все, что угодно, поэтому, пожалуйста….» — Ноа вновь и вновь сдерживал рвавшиеся с языка умоляющие слова, чувствуя вкус собственных слез.       — Прости. Это из-за школы сегодня… — сумел выдавить он, вытирая слезы тыльными сторонами ладоней.       Какой смысл цепляться за него? Ноа даже девчонкой не был, они не виделись десять лет, и он был не в себе чаще, чем в твердом рассудке.       Они не могли быть любовниками, друзьями или семьей, между ними не могло быть никаких отношений, в которых они могли бы держаться друг друга.       Как и в последний месяц. Их связь ограничивалась оплаченным объемом услуг, больше ничем. Для Мэйсона все это было выполнением своих обычных обязанностей.       Ноа знал это. Знал, что устраивает по меньшей мере странный спектакль, но слезы не останавливались, отчего Ноа еще больше расстраивался.        — Что с тобой? — в голосе Тейлора звучало беспокойство.       — А-а…. — отмахнулся Ноа. — Ты же знаешь, что я никогда не отличался нормальностью. Не обращай внимания. В глаза что-то попало, — с усилием улыбнулся он.       Мэйсон в нерешительности шевельнул губами, словно, хотел вытереть слезы с его лица, но вместо этого вытащил какое-то лекарство из кармана, явно раздумывая, стоит ли давать подобное средство, затем быстро протянул Ноа.       — Вот, я иногда принимаю, когда совсем тяжко, не думаю, что оно мне в Афганистане понадобится.       Ноа сморгнул, взял лекарство, большие прозрачные капли сорвались с ресниц и капнули на баночку.       — Это Ксанакс… — с теплотой в глазах заговорил Мэйсон, когда Ноа поднял голову. — Транквилизатор. Уверен, ты принимаешь что-то похожее, но пусть будет на всякий случай.       Ноа некоторое время поглазел на него, улыбнулся:       — А-а…. Спасибо, — с комком в горле от слез нелегко было даже одно слово выговорить.       Мэйсону пришлось долго ждать пока Ноа перестанет плакать, а тот не мог заставить себя произнести: «Тебе уже пора идти», потому что не хотел видеть его удаляющуюся спину.       — Береги себя, — простился Мэйсон, склонив голову.       — …Будь осторожен(1), — ответил Ноа.       Он вышел твердым уверенным шагом, ни разу не оглянувшись, а Ноа долгое время оцепеневшим взглядом смотрел на закрытую дверь.       Когда он пришел в себя, солнце за окном уже садилось. Ноа посмотрел на баночку в руке.       Открыл крышку, достал таблетку и положил в рот.       Таблетка, которую он проглотил без воды, таяла, опускаясь по горлу и оставляя после себя горькое послевкусие.       Ноа опустился на диван и закрыл глаза.        Голова слегка закружилась, тело потяжелело, а затем его склонило в сон.       Снился ему Мэйсон, который не бросал его.