Двадцать девять раз отмерь, один раз - не пидорас

      Светило солнце. Яркое солнце. Жаркое. И очень противное, по мнению Ивана.       Он не любил жару. Ему больше нравилась тихая, спокойная, теплая погода, когда выйдя на улицу, ты бы мог насладиться слабым согревающим бризом. Сейчас же он шел вдоль шоссе и чувствовал, что ветер от проносящихся мимо него большегрузов вот-вот выжжет его непривычную к такому климату кожу.       Иван был слегка напуган и безумно сильно зол, натянув на светлую макушку футболку и в одиночестве продолжая шагать вдоль пустыни с одной стороны и небольшой магистрали — с другой.       Гилберт Байльшмидт. Его уже не благоверный и не любимый козлина. Высадил его около трех часов назад посреди пустыни и, послав напоследок нахуй, укатил на своей ржавой тарантайке в закат. Хотя вообще-то в рассвет, но никого это не волновало. Ну, кроме Ивана, который уже готов был растаять, словно пластилин, под еще даже не набравшим всю свою силу солнцем.       В первый час своего пешего эротического Брагинский даже послал трёх дальнобоев, остановившихся и предложивших его подвезти. Сейчас же он не знал, о чем мечтал больше: чтобы хоть одна су… один человек остановился на его вялые махания обгоревшей под солнцем рукой или вернуться в прошлое и дать Его Мне-не-нужна-ваша-помощь Величеству такого пинка, что бы он без выпендрежничества залетел на второй космической в кабину большегруза, а не думал о том, как скоро его кроссовки начнут плавиться и прилипать к земле.       — Сука, — Иван остановился и выдохнул, провожая взглядом очередной грузовик, проезжающий в ненужном ему направлении. — Гиляку на гиляку и сук в задницу.       Их расприи действительно зашли слишком далеко, и, если Гилберт ему все же перезвонит, Брагинский поставит наконец на этом аппендиксе, зовущимся отношениями, огромную, как кое-чье самомнение, точку. Вот только осталось живым до города добраться… хоть до какого-нибудь.       Вдруг за спиной Ивана раздался рев мотора и, прежде чем он успел замахать руками и в безнадеге кинуться под колеса чужого авто, лишь бы его забрали отсюда подальше, черная жестянка пронеслась мимо него, поднимая за собой столб придорожной пыли. Вдруг его осенило. Засохшая грязь по всей машине, небольшая вмятина на бампере, бесконечное тарахтение словно это не машина, а трактор «Беларус». Мустанг Шелби 67 этого уёбка.       — И куда ты поехал, мудак. Алё, вернулся сюда.        Иван даже не удивился тому, что когда слова слетели с его языка, раздался визг прожженных тормозов, и уже через секунду запетлявший и практически вставший на дыбы Мустанг ровно на той же скорости, какой ехал вперед, стартанул задним ходом. Брагинский никогда не сомневался в своем даре убеждения, особенно хорошо работающем на безмозглых вроде Байльшмидта.       Автомобиль затормозил в пяти сантиметрах от Ивана, а потому он, не очень-то вглядываясь, тут же заскочил в мир кондиционера, со всей силы хлопая дверью мгновенно загазовавшего Форда.       — Байльшмидт, ты блять заебал меня уже со своими закидонами, довези меня до ближайшего вокзала и забудь мое имя! — Брагинский не любил быстрой езды от слова совсем — возможно мать ему соврала, и он был не русским — а потому он, даже не посмотрев на уже бывшего парня, нервно пытался нащупать ремень безопасности. — Скорость сбрось, идиот! И куда ремень делся из твоей банки с гвоздями?       — Да я когда покупал ее, она уже без этого ремня была… — Ивана словно током прошибло. У Гила вмятина была с правой стороны, а на этой тачке — слева. Да и парень с кривой белозубой ухмылкой на лице, как бы невзначай на скорости 130 миль в час положивший руки на широко разведенные в стороны колени, был не Гилбертом. — Обычно один езжу, так что как-то не думал поставить новый. Уж извиняй, малыш.       Иван застыл где-то на слове «обычно», потому как его взгляд зацепился сначала за спидометр, который безжалостно стрелкой полз с отметки 130 к отметке 140, а потом за руль, который все это время спокойно, будто на автопилоте чутка подрагивал на колдобинах. Но в машине 1967 года выпуска по определению не может быть автопилота.       — Эй-эй-эй! Какого черта! — Иван словно во сне вцепился в руль, дернул, как ему показалось, съехавшую в сторону машину к центру дороги. Автомобиль взвизгнул тормозами, мотнулся как пьяный и под яростные гудки взявшегося словно из ниоткуда грузовика вернулся на свою полосу. — Ты чего творишь?! Угробить нас хочешь?!       Брагинский, вжавшийся в кресло всем телом и уже прикрывший глаза для молитвы, тут же вернулся в свое первоначальное состояние и взвился в истерике:       — Я? Да если бы не я, мы бы на обочину слетели! Ты вообще в курсе, что когда управляешь автомобилем, надо хотя бы за руль держаться, когда ты разгоняешься до ебаной третьей космической!       Водитель, нахмурившийся и явно сильно взбешенный, будто по мановению волшебной палочки расслабился, откидываясь на сидение и проведя по ряду белых зубов языком, вновь широко улыбнулся, смотря раскрасневшемуся Брагинскому в глаза.       — Боишься что ли?       — Не твоё дело! — Иван вновь вжался в сидение, нервно сглатывая и пытаясь смотреть одновременно и на этого не-Гилберта и на дорогу. — За дорогой следи!       — Не-е-а, — парень улыбнулся еще шире и одной рукой отпустил руль. — Моя тачка — мои правила, детка.       — Значит останови, я хочу выйти!       Иван вновь дернулся к рулю, но его запястье на этот раз перехватили и, крепко сжав, положили обратно на колено, абсолютно игнорируя все его предыдущие выкрики.       — Осторожней с лапками, котёнок, а то мы действительно можем вылететь на обочину, я то пристегнут, а вот ты через лобовое вылетишь, — Иван сглотнул и попытался как можно сильнее вцепиться ногтями в сидение, потому как скорость опять росла, а этот фрик абсолютно не хотел его слушать. — Эй, да ты расслабься, — русский поморщился и дернул колено, по которому его ненавязчиво попытались похлопать в сторону. — В этой машине вообще-то есть еще один ремень, можешь залезть под него.       Иван радостно выдохнул и с надеждой поднял глаза на парня, так и не догадавшегося, куда нужно смотреть, когда ведешь автомобиль. Но тот лишь прикусил губу и взглядом указал на свой пах.       — Меня кстати Альфред зовут, а тебя?       — Останови. Пожалуйста. Машину, — Иван беспомощно прикрыл глаза, стараясь просто успокоиться и начать соображать адекватно. — У меня есть парень, и он как раз едет по этому шоссе за мной.       Брагинский не знал, к чему вообще сказал про это, но сделав усилие на слове «парень», все же понадеялся, что этот Альфред намёк поймет и отвалит по-хорошему.       — Парень? — водитель усмехнулся и, изогнув бровь, продолжил. — Не тот ли Тар… Тальшмин? , которого ты бросил, как только сел ко мне? Если да, то боюсь, у тебя уже нет парня, врунишка. Тебя в детстве не учили, что врать не хорошо, и что у таких как ты — грязный язычок, который потом приходится мыть с мылом, а?       — Что тебе нужно, — Ивану с трудом удалось проглотить так и вертящееся на языке «пошёл нахуй, мудак».       — Ну, для начала, чтобы ты назвал своё имя.       Брагинский поперхнулся этим «для начала», но заметив, что парень как-то поубавил свой пыл и, обеими руками держась за руль, наконец смотрит на дорогу, даже успокоился.       — Иван.       — Иван? Классное имя, — Альфред спокойно улыбнулся и полностью растянулся в своем кресле, но рук с руля на этот раз не убрал. — Так куда тебе надо, Иван?       — В какой-нибудь город, где есть вокзал, — Брагинский неловко поелозил на месте. Возвращаться на обочину, в жуткое пекло не хотелось, да и парень со своими дибильными шутками вроде закончил, — если можно.       — Тебе всё можно, малыш, — парень подмигнул хмурому как туча Ивану и тут же рассмеялся, заметив как тот пытается отодвинуться от него подальше. — Да ты чего такой зажатый! Та дверь кстати плохо держит, ты не особо на нее напирай.       Брагинский вздрогнул и тут же дернулся в сторону от дверцы, сулившей его лицу встречу с мелькающим мимо асфальтом. Осознал, что слишком далеко он от нее отодвинулся, лишь когда в нос ударил сильный запах мужского одеколона, чуть ниже пупка легла чужая ладонь, и насильно прижавший его к себе Альфред, сипло смеясь, зашептал ему в ухо:       — Ага-а, малыш. Правильный выбор. Я хорошо держу, напирай на меня.       — П-пошёл т-ты!       Иван дернулся и уже занес руку чтобы влепить по лицу обладателю подозрительно ровного для такого мудака носа, но вдруг упал на чужие колени, подскочив вместе с машиной на какой-то неровности.       — Ты блять чего так руками машешь, — Альфред, во второй раз за короткую поездку лишившийся улыбки, сейчас кисло глядел на перепуганного Брагинского сверху вниз.       — Останови, я выйду! — Иван дернулся вверх, но встать ему не дала рука, тут же за лоб прижавшая его обратно к коленям.       — Не буду я ничего останавливать, — парень выглядел недовольным и напряженным, хмуря брови, продолжал смотреть на ставшую неровной дорогу, — хочешь выйти — выходи на ходу. Тем более, что я столько бензина на тебя потратил…       — Да заплачу я за твой бензин вонючий. Пусти!       Иван дернулся еще раз и, на этот раз не встретив преград в виде чужих растопырок, быстро выпрямился, тут же приглаживая встрепанные волосы. Чтоб он еще хоть раз автостопом поехал, да лучше обуглиться на обочине. Брагинский честно не представлял, сколько бензина было потрачено за их поездку, да и сколько вообще стоит бензин, тоже не особо в виду имел. Этим обычно заведовал Гилберт, когда как Иван оставался в стороне со своей нелюбовью ко всему, что может развивать скорость большую, чем у детского самоката.       — Двадцать баксов тебе хватит?       — Чего, какие двадцать баксов? — Альфред, всё так же хмурясь, повернул голову и, наткнувшись взглядом на протянутую ему купюру, сначала нахмурился еще сильнее, но буквально через секунду прыснул и рассмеялся в голос.       — Мало? Тридцать?       Иван достал из кармана еще десять долларов и протянул их только сильнее захохотавшему парню.       — Чувак, ты такой смешной, — Альфред утер якобы выступившие на глазах слезинки и наконец поднял полный восхищения взгляд на недоумевающего русского. — Нахрена мне твои деньги? Я хочу, чтобы ты отсосал мне. Первый раз автостопом что ли?       — В смысле отсосал? — нет, Иван знал, что значит отсосать, просто у него в голове не укладывалось, что эти не новые ему в общем-то домогательства могут перейти всякую черту наглости и морали. — Это уже не смешно. Альфред или как там тебя, останавливай тачку, бери свои деньги за бензин и едь нахуй, или куда ты там ковылял на своем мерине. Я серьезно.       — А я по-твоему шучу? — парень удивленно приподнял брови, хмыкнул, не сдержав смешка, и вдавил педаль газа в пол, заставив двигатель взреветь, а Брагинского вжаться в сидение и заткнуться. — Тем более я же тебе не на капоте ноги раздвинуть предлагаю… Ну раз не хочешь по-нормальному, будем ехать до твоего вокзала как хочу я.       Иван поджал губы и сглотнул, вспоминая хоть какую-нибудь молитву, но в голову приходило лишь целое ничего, наверное от того, что он не был особо верующим и в принципе не знал ни одной молитвы. Вдруг машина последний раз подскочила на неровности и наконец довольно зашуршала шинами по ровной дороге.       — Да неужели, — Альфред зевнул, зажмурился и резко потянулся хрустя всеми суставами одновременно.       — Чувак, там поворот впереди… — Иван сжал пальцы в кулаки, но все равно прекрасно чувствовал, как они дрожат.       — И?       Парень еще раз зевнул, немного повернувшись, корпусом лег на бок, словно собирался вздремнуть часок-другой. Автомобиль же продолжал катиться вперед с горки, еще больше набирая скорость.       — Будь ты даже три раза крутым водилой, не держа руль в руках — не повернешь, вот что.       — Еще раз для глухих: И? Машина застрахована, я пристегнут. Так что не волнует.       Взгляд Ивана метался с приближающегося поворота на преспокойно пялящегося в никуда Альфреда и обратно. Брагинский дернулся к рулю, но в паре сантиметров от цели его руки перехватили, не давая возможности ни съехать на обочину, ни повернуть на изгибе дороги, упирающемся в небольшой каменистый холм.       — Это ни черта не смешно, поворачивай! — Иван почувствовал, как немеют ноги и как язык прилипает к небу от страха, но руки из чужого захвата, несмотря на усилия, вырвать не смог, беспомощно и истерично дергаясь.       — Не хочу, — Альфред, продолжая лежать на боку и удерживать чужие ладони, сонно улыбнулся. — У меня руки уже устали баранку крутить целый день. От нее мозоли похлеще чем от… одиночества.       — Пожалуйста… — Иван зажмурился, уже в ответ сам сжимая чужую ладонь — до поворота оставалось не больше трехсот футов. — Ладно! Хорошо! Я сделаю всё, больной ты ублюдок!       Но ответа не последовало. Брагинский сжался в один большой комок нервов, ожидая удара и, возможно, мгновенной смерти, во всяком случае, он надеялся не стать мучеником, но секунда, вторая, третья… а машина все так же тихо шуршит колесами по асфальту.       — И долго ты так сидеть будешь? — Альфред с наигранным любопытством смотрел на русского сверху вниз, одной рукой держась за руль. Поворот остался позади. Всё же американец не был самоубийцей.       — Dolban suchiy! — парень только набрал в грудь побольше воздуха, чтобы максимально громко расхохотаться, как тут же подавился собственным смехом, со всей силы получая от пассажира кулаком по бедру.       — Больно вообще-то! — Альфред, шипя, вцепился в собственную ногу, стараясь задрать ткань штанов и оценить масштаб ущерба, хотя уже по ощущениям было понятно, что вместо ноги у него отбивная — только посолить осталось и на сковороду.       Иван только хитро улыбнулся и язвительно протянул:       — Не волнует.       — Вот же сучка, понятно почему тебя твой ебырь посреди пустоши выкинул.       — Нахуй иди.        Альфред усмехнулся, закатывая глаза, этого Баль… Пальшми… в общем, того парня можно было понять. Хотя, вероятно, Джонс все же бы не стал высаживать Ивана, будь он его парнем, на обочине в самое пекло. Будь Иван его парнем, он бы вообще не выпускал бы его из дома. Чтобы никто не увидел, не дай бог.       — Ну и что? — Альфред как-то нервно дернулся, но убедившись, что Иван не заметил его секундной слабости, продолжил, расплываясь в шкодливой улыбке: — Поможешь одинокому, никому не нужному парню, или ждём следующий поворот? Заранее хочу тебя обрадовать — он там не один. Так что если так боишься, — парень еще шире улыбнулся и призывно похлопал ладонью по своему бедру, — можешь прилечь ко мне на колени, малыш, и принести хоть какую-то пользу в этот мир. А я так уж и быть, несмотря на адскую боль в ладонях, буду не спеша рулить к вокзалу.       Иван наигранно приторно улыбнулся, но практически тут же скис, еле сдерживая желание плюнуть себе под ноги. Не любил он это самое, ну всё такое. Но что-то подсказывало, что уже приподнявшийся и приспустивший штаны псих, называющий себя водителем, действительно не очень здоров на голову.       — Если я заражусь от тебя каким-нибудь герпесом — я найду тебя, засуну твой член в выхлопную трубу твоей же калымаги и столкну в реку с какого-нибудь обрыва, — Иван еще раз поморщился — не то чтобы ему было неприятно или необычно трогать чужой член, ему было неприятно трогать член именно этого придорожного шутника, причем неимоверно — но руку протянул грубо, ухватывая чужой орган пальцами.       — Какой ты милый… ой! и нежный, — Фред весь перекосился, на радость Ивана скуля что-то невнятное, но на его же горе все никак не прося остановиться. — Пиздец просто, какой нежный…       — А что, что-то не так? — невинно поинтересовался Иван, большим пальцем с силой надавливая на головку покрасневшего органа и вырывая очередной судорожный вздох.       — Всё супер, детка, продолжай, — сказал Альфред, но зубами заскрипел. — У тебя такие мягкие ру… — Джонс ухмыльнулся и повернулся уже, чтобы очередной раз побесить своего многоуважаемого попутчика, но только он открыл рот, чтобы продолжить, как тут же с клацаньем его захлопнул, стараясь сдержать скулеж в себе, — ноготочки.       — Ага, каждый день подпиливаю, — Иван излучал презрение каждым квадратным сантиметром своей белой кожи, на секунду Альфреду даже показалось, что это не Иван, а его вонючий старший братец. — А зубами вообще стальную проволоку перекусить могу.       — Охотно верю, — не так всё это американец себе представлял. Совсем не так. Ему даже сначала показалось, что этот Иван — милая ванильная булочка с сахарной присыпкой. Показалось. — У тебя красивые волосы…       Русский на секунду поджал губы и тут же наклонился, стараясь спрятать покрасневшие щеки. Он не любил всяких-таких нежных слов. Хотя бы потому, что никто обычно не говорил их ему.       — И кожа, — Джонс сглотнул и осторожно провел пальцами по чужим растрепанным волосам.       — Отвали, — буркнул Иван и, поморщившись для приличия, придерживая еще не до конца окрепший член рукой, влажно лизнул головку.       — Ты мне нравишься, ты очень красивый, — Альфред перевел ладонь с чужого затылка на шею, аккуратно пальцами обводя позвонки. — Тебе говорили, что ты красивый?       Пальцы легонько задрожали, и Брагинский с удивлением обнаружил горячее сердце, бьющееся у него в щеках. Конечно, его называли красивым, что за глупый вопрос. Старшая сестра говорила, что он красивый. Младшая тоже так говорила. Отчим тоже однажды сказал, что он красивый. Даже показал насколько сильно он его таким считает. Четыре раза. После этого никто и никогда больше не говорил, что Иван красивый.       — Да, — в горле резко стало как-то сухо, ему просто необходимо было поднять взгляд. Посмотреть, насколько Альфред доволен своим вопросом. — Отчим. Когда всаживал мне, малолетке, пока сперма не пошла носом.       — Несчастливое детство? Мне тебя утешить? — Джонс прищурился и наклонил голову набок, внимательно изучая пунцовое лицо Ивана. Он не знал, что обычно говорят в таких ситуациях. Что он должен был сказать? Судя по на мгновение помутневшему взгляду сиреневых глаз — что-то другое.       — Пошел ты, руку свою утешай.       Русский опять наклонился к члену, но только он хотел его лизнуть — машина опять подскочил на кочке, и весь перемазанный в смазке и слюне орган ткнулся ему прямо в щеку. Противно.       — Извини, не заметил ямы, — Альфред осторожно, сначала большим пальцем, а потом и всей ладонью коснулся чужой щеки, вытирая влажный, мутный след.       Гилберт редко перед ним извинялся. Брагинский не знал, почему вспомнил об этом. Наверное потому, что обычно Байльшмидт не особо церемонился, и не то, что не помогал утереться — сам-то не часто промывал свои, и так не обрезанные, причиндалы начисто.       У Альфреда был меньше, чем у Гилберта. Возможно, это звучит немного по-шлюхански, но да, Иван сравнивал. И сложив в уме два и два, сложно было не получить четыре, а потому лизнув кончиком языка уретру в последний раз, он слегка приподнялся и заглотил до упора, чувствуя, как чужая солоноватая плоть скользит по языку, а горячая головка утыкается в горло.       — Мать твою! — автомобиль мотнулся в сторону. Русский сглотнул, но почувствовав на затылке руку, пытающуюся его не сильно удержать, повел головой вверх-вниз, опять с силой сглатывая. Раздался громкий автомобильный гудок, и машина вновь дернулась, уже сильнее. Не обращая внимания на сопротивление чужой руки, Иван поднялся, делая глубокий вдох. — Господи, чувак, сделай так еще раз, и я тебя…       Брагинскому не было интересно. Вдохнув еще раз, он пальцами смахнул челку, лезущую в глаза и вновь с хлюпаньем заглотил, носом утыкаясь в резинку приспущенных боксеров. Сглотнул и повел языком, пальцами аккуратно сжав горячие яички. В горле приятно саднило, а от недостатка воздуха и горячего жара, пышущего в лицо от чужого тела, все плыло перед глазами.       -…замуж блять возьму, — Альфред пискнул словно недоросль-девственник, и его сидение ощутимо дрогнуло, когда он, откинув голову, со всей силы врезался затылком в подголовник.       — Какого… Чёрт!       Вновь раздался оглушительный гудок, и машину занесло. Разгоряченное тело мигом похолодело, и Иван почувствовал, как от визга тормозов к уже как бы занятой глотке подкатил горький ком, в глазах потемнело, а в сжавшееся в попытке глотнуть воздуха горло плеснула горячая струя.       — Ваня, ты в курсе, что машиной ошибся, — веселый громкий голос хлестнул по слуху, и выпустивший чужой орган изо рта русский приподнялся, взглядом тут же натыкаясь на только заглянувшего в салон своего ныне уже не-парня. Блестящие от плещущихся в них промилле глаза мгновенно распахнулись, лишь на секунду при переходе с радости до злости выражая удивление. — Похоже, не только машиной…       — А-а, Паштиль? — Альфред приподнялся и натянул штаны, тут же блаженно расплываясь в улыбке на миллион. Он вырос на плохих улицах и учился драться у не менее плохих людей. — Поболтаем, козёл?

***

      — Мог бы и сказать, что он боксер… — Альфред, опираясь здоровой рукой о костыль, загипсованной с трудом поправил съезжающие с носа сломанные очки.       — Полный рот дел был, — Иван улыбнулся и, придержав, помог павшему бойцу переступить через порог больницы. — Извини, не знал, что у этого отмороженного локатор на мои задницу и сотовый. Но ты все равно бился достойно, тигр. Полицейский сказал, что ты ему, вроде, даже нос сломал.       — Очень смешно, — американец поморщился, закашлявшись — сколько-то там сломанных ребер, а его выставили из больницы за неимением страховки. Первая помощь — пожалуйста, койка — увольте, милок. — Ты, конечно, классный, но на десять сломанных костей не тянешь, извини, малыш.       — Обидно, — Брагинский наигранно надул щеки, но тут же улыбнулся, чмокая своего героя в висок. — А я думал, мне не показалось, что-то там про замужество, — русский уткнулся Альфреду губами в ухо, переходя на горячий шепот, — но видимо показалось. Знаешь, от твоего запаха так сильно давило в штанах, что я, видимо, ослышался…       Иван скользнул рукой по чужому бедру и осторожно прикусил мочку уха. Итак сквозящее болью тело Джонса, отозвалось ею еще и в паху.       — На кой чёрт я только подобрал тебя?.. Shit…