Двадцать девять раз отмерь, один раз - не пидорас

      Иван устало вздохнул, как-то заторможенно потирая глаза. Удивительно. Всё тот же стол в углу. Час до конца смены. Смены не его, Меттью. Но Меттью не сможет. Да и по уставу не положено.       Альфред лежит, руки по швам, глаза открыты, на ледяных щеках брызги крови. Иван хочет сделать массаж сердца, пусть и руками, но грудь все равно разворочена дробью из пушки какого-то террориста. Он делает искусственное дыхание. Не помогает. Ещё бы.       — Какого чёрта ты туда полез, идиот, — в ответ молчание. — Ты купил мне новое бельё? — опять молчание.       Нет улыбок, нет шуток, нет рассказов, от которых Иван якобы не сможет уснуть. Он осторожно сжимает чужую ладонь в своей.       — Тупой ФБР-овец, к чёрту иди, это нифига не смешно, — Брагинский болезненно сглатывает, чувствуя как в животе зреет пузырь пустоты, но в ответ только тишина, вибрирующая от лёгкого гула холодильников. — Как я усну без тебя, придурок? Вернись, а, — в памяти всплывает вечное недовольство Фреда из-за того, что Иван грубит, и с ресницы срывается слезинка, — пожалуйста.

***

      — Привет!       — К чёрту иди.       — Как грубо.       — К чёрту иди, пожалуйста.       Иван насупил брови, но сдержаться не смог, и заглядывающий ему прямо в лицо парень тут же расплылся в широченной улыбке, увидев, как едва дрогнули уголки губ этого мистера Не-трогай-меня-идиот.       — Я же вижу, ты мне рад, малыш, — Альфред осклабился и от одного плеча Брагинского метнулся к другому, заглядывая под руку и прижимаясь к нему всем телом. — Я тоже рад тебя видеть! Вчера был такой атас! Я расскажу — ты потом спать не сможешь…       — Джонс, мне плевать, иди, пожалуйста, к чёрту, я работаю, — Иван резал труп. Вообще, он довольно часто занимался подобной херней. Если быть точным — каждый четный день месяца с восьми и до восьми. И все бы ничего, но каждый четный день месяца с восьми до восьми к этой и так не самой приятной работе прибавлялась и еще одна. Еще одна, но более мерзкая и неизбежная — терпеть брата его сменщика, Меттью, который, прикрываясь, словно жухлым фиговым листиком, фразой о том, что он якобы опять перепутал смены Ивана и Меттью, заваливался в лабораторию с самого утра и жужжал Брагинскому в уши, пока наконец не появлялось какое-нибудь дело на выезд. Когда он заполнял бумажки и формы — для Ивана оставалось загадкой.       — Чего? А. Не важно. Так вот, — Альфред повис у Брагинского, пытающегося вытащить из чужого мертвого пуза печень, на плече и прямо в ухо опять затараторил, заставляя русского, чуть ли не застонавшего от безысходности, закатить глаза. — Ты бы точно спать не смог, если бы увидел, что мы там застали! Кровища везде! Мозги! Глаз! Прямо на полу валялся!       — Альфред, — тяжелый вздох. Терпение, терпение. Убогих бить нельзя. А убогих агентов ФБР, мастеров спорта по кикбоксингу — еще и не безопасно. Иван оставил чужую печень и снял перчатки, пытаясь повернуться, но только сейчас заметил, что Джонс нарушает его личное пространство практически по всей площади тела, а потому как бы невзначай наступил ему на ногу и, провернувшись на пятке по ней, спокойно обошел взвизгнувшего прилипалу. — Если ты не заметил - я судмедэксперт. И все эти твои «мозги!» и «глаз с пола!» я еще и по баночкам раскладывал полчаса.       — Да?       — Да. Так что не бойся, как-нибудь и без тебя смогу уснуть, — Иван скривился в улыбке и отвернулся, но это совсем не означало, что он не слышит слонопотама «крадущегося» у него за спиной. — Только тронь, и я тебе скальпель в задницу засуну.       Брагинский едва скосил взгляд, но этого хватило, чтобы заметить руку, замершую в сантиметре от его бедра. Обиженное сопение раздалось прямо над ухом, и Иван, цокая языком, посмотрел на часы. Еще целый час трудового дня. Какая жалость.       — Джонс, ты в курсе, что мы в морге?       — Ага…       Иван сглотнул и уже открыл было рот, чтобы в очередной раз послать непонятливого коллегу, но тут же подавился воздухом. Его как мелкого ботана на переменке в школе до хруста в суставах дернули за руку и до звона в ушах вшибли в угол. И стоящий практически в самом углу стол с трупом нисколько Альфреду в этом не помешал. А вот Ивану помешал. И сам стол, острым металлическим уголком впивающийся прямо в ягодицу, и Альфред, как бешеный пылесос ставящий на его шее уже третий засос, и мужчина сорока-сорока пяти лет, умерший… непонятно от чего. Иван его ещё не вскрывал. Его привезли за десять минут до прихода Альфреда, а потому Брагинский даже убрать его не успел, поэтому и чувствовал сейчас своим бедром ещё теплую щеку «пациента»       — Джонс, — русский с трудом отпихнул вновь присосавшегося к его плечу парня, — урод ты моральный, чего прямо на труп-то не закинул.       Иван думал, что Джонс просто не заметил в порыве страсти, где зажимает Брагинского. Но он никогда так не ошибался, потому как Альфред просто был больным ублюдком и как раз-таки все прекрасно заметил.       — Экстрим!       Иван и рта открыть не успел, как ему в штаны запустили руку и как ни в чем не бывало продолжили открытые домогательства.       — Ну ты и дебил, — дышать неожиданно стало как-то тяжело, чужая горячая ладонь будто не член ему сдавливала, а горло, — дверь хотя бы закрой.       — Ага… — ничего Альфред, конечно же, закрывать не собирался. Его не пугал мёртвый мужик, на которого он периодически натыкался рукой, с чего бы ему бояться, что кто-то зайдет. Да и не заходил никто к Ивану. Ведь вел он себя как цаца не только с Джонсом. Но только Джонс не был настолько слепым идиотом, чтобы не увидеть, что за всей этой суровой луковой кожурой скрывается сладкий кексик. — У тебя трусы кружевные?..       Иван лукаво улыбнулся, и сразу исчезли куда-то его извечные спесь и надменность.       — Не только.       — Интригуешь, — Фред дернул за лацкан медицинского халата, распахивая его. — Называешь меня моральным уродом, а сам людей кромсаешь в кружевном лифчике.       — К чёрту иди, — Брагинский подался чуть вперёд, губами утыкаясь в чужую скулу и сипло хрипя, — пожалуйста.       Стол под Иваном жалобно заскрипел металлическими ножками по полу. На то, что он не рухнет под натиском Джонса, оставалось лишь надеяться.       — Фред, легче, — Брагинский трясущимися пальцами судорожно пытался расстегнуть ремень на чужих брюках. Пиджак, рубашка и галстук давно уже отлетели в сторону, и лишь надоедливая пряжка мешала Ивану жить. — Испортишь своими слюнями лифчик — будешь новый покупать.       — Без проблем.       Да, возможность сломать стол волновала Ивана в последнюю очередь. Всегда можно сказать, что пациент слишком много чревоугодствовал при жизни. А вот исслюнявленный и изодранный зубами лифчик в магазин не вернешь. Да и судя по напору «коллеги» вряд ли ещё хоть раз наденешь.       — Ал! Сукин сын!       Раздался тихий треск ниток, и нежная светло-сиреневая ткань, украшенная тонкими кружевами, осталась в зубах у этого Куджо с заднего двора.       — Триста баксов стоит! Мне бельё из брезента носить, чтобы ты свои зубы обломал наконец?       Джонс только улыбнулся и, откинув кружевное бра в сторону, ухватил любовника за бедра, резко дергая на себя.       — Ну трусики же пока целы, чего бурчишь, мадам?       — Ключевое слово «пока», идиот.       — Ага!       Альфред одним движением стянул чужие брюки до колен, заставляя Ивана прижать колени к груди, практически сгибая его пополам. Но русский отнюдь не был хрупкой девушкой, а потому Джонс справедливо решил переходить из зоны неудобного угла в более просторное место — чуть в сторону. Закинув чужие ноги себе на плечи и подхватив руками под бедра, благо силы позволяли, он приподнял парня над столом, чувствуя даже через брюки, как пах трется о чужую, прикрытую лишь полупрозрачным кусочком ткани промежность, и опустил его левее, богохульно прямо на грудь мужику, вот уже несколько минут «наблюдавшему» за этой похабщиной.       Раздался громкий, хриплый полувздох-полустон. И член Альфреда на секунду от этого звука заныл, грозясь минимум расстегнуть молнию брюк самостоятельно. Но лишь на секунду. Ведь этого времени хватило на несложное умозаключение. А потом раздался крик, переходящий в визг. Джонс не знал, что Ивана вообще можно чем-либо напугать. Но видимо оживший под твоей задницей мертвец все же входил в немногочисленный список вещей, которых боится Иван Брагинский. Удивительное рядом.       — Он, блять, живой!       — Ого, а в этих трусиках твоя задница ещё круче смотрится.       Русский, на ходу натягивая спущенные штаны и матерясь, метнулся сначала в сторону телефона, а потом в сторону аптечки. Джонс не спеша собирал свои вещи, внутренне ругая себя за мысль о том, что очень жаль, что пациент Брагинского ожил. А бедный мужик же просто лежал и хлопал глазами, удивленно сжимая чье-то бра, лежащее у него в руке.       Он был первым и последним, кого на памяти Ивана привозили сюда живым.