Снежинка

      Майский перебегает дорогу на красный.       Майский встаёт прямо перед несущейся на него машиной преступника.       Майский кидается в пламя.       На его лице нет эмоций, которые свойственны людям, сознательно подвергающим себя смертельной опасности.       Майский раз за разом остаётся жив.       Везение это, или чудо Господне, Круглов, становившийся невольным свидетелем этих выходок, точно не знал. Но это было ненормально. В Майском было мало нормального: начиная его ориентацией, заканчивая его тайной любовью к лысым кошкам. Круглов, всё-таки, к нему привык, правда. Хотя состояние коллеги начало его немало беспокоить - слишком безрассудное поведение, слишком большие мешки под глазами, слишком небрежные хвосты он стал завязывать.       Николай Петрович отчётливо понимает, что большую часть вреда нанёс его состоянию он. Горд ли он этим? По-прежнему да. Бойкот и шантаж, обидные подколы, молчание, которое убивает очень медленно и жестоко. Если на этого человека надавить чуточку сильнее, он не сломается.       Но Майскому нужно больше. Он, как рассказывал Селиванов, может противостоять сыворотке правды. А Рогозина говорила, что он как-то на целый месяц под прикрытием угодил в психбольницу и там его коротко обстригли. Неужели Круглов был настолько глуп, чтобы полагать, что детских методов будет достаточно, чтобы хорошенько подкосить другого майора? Конечно же нет. Но свою роль вынужденное одиночество тоже сыграло.       Серёга не сидит больше в буфете, заходит туда, чтобы перекинуться с кем-нибудь парочкой слов по делу, теперь он обедает в забегаловке в трёх кварталах от здания ФЭС, в любое время года он занимал скамейку и обедал так. Когда было холодно, он выглядел особенно жалко: без шапки, небрежный слабо затянутый хвост, кобура под курткой причиняет неудобства, пальцы покраснели от холода, сжимая стакан чая. Круглов надменно улыбнулся, увидев эту картину.       Он собирался сделать нечто серьёзное. Почти преступление. - Твой телефон отключён. А если бы было что-то серьёзное? - Петрович садится рядом с коллегой, перед этим смахнув со скамейки редкие снежинки, - кстати, тут ты не спрячешься. - Я и не прятался.       Однажды, точнее, уже дважды, его стратегия прятаться на самом видном месте его подвела. В этот раз, благо, не критично. - Ты на бомжа похож. Увольняться не надумал?       Круглов любит говорить ему всё, что думает, прямо и безжалостно, Майский это уже успел почувствовать, и, судя по всему, он к этому привык. Человек, есть миф, ко всему может привыкнуть - Майский просто человек. Больше не играющий на гитаре по праздникам, не смотрящий никому в глаза, ни с кем не разговаривающий. - Серьёзно. Чем бы ты занимался, если бы не работал в ФЭС?       Серёга хочет ответить то, что первое пришло на ум, но нет, этот вопрос не так прост. - Музыкантом бы был. - Ты посредственно играешь.       Майский поднимает на него взгляд. Глаза грустные и уставшие: ребёнок, у которого забрали и сладости, и мечту, лишили любимой игрушки и уничтожили то, над чем он старался. Круглов просто понимает, что имеет дело не с ребёнком. Понимает, что на войне все средства хороши, и что надо идти в этом морально ужасном и тяжёлом деле до самого конца. Он уже близок.       Через неделю Новый Год, Серёга притаскивает свою гитару и вручает её Круглову, не сказав ни слова.       Очередной трофей, которому он рад. И не рад одновременно. Майор, хоть и не квалифицированный психолог, но знает, что потенциальные самоубийцы могут раздавать свои вещи. Потому что им они больше не понадобятся. И оно было бы так.       В теории, он бы снял Майского с моста, вытащил бы из петли, нырнул бы за ним в воду и прочее, лишь бы тот не убил себя. Круглов не хочет его смерти. Только увольнения, потому что видеть он его больше не может, не говоря уж о том, чтобы находиться рядом.       Двадцать восьмого декабря, когда они освобождали заложников, Майский добровольно обменял себя на двух женщин и ребёнка. Неизвестный приставил к его выбритому виску пистолет и прошипел. Петрович не слышал, но за столько-то лет службы эту фразу он научился читать по губам:       "Если дёрнешься - башку прострелю".       И почему-то не сомневался, что Майский дёрнется.