Снежинка

      Взламывая дверь в чужую квартиру - спасибо странному детству, он не думает, что совершает что-то плохое. Что те, кто потом будет расследовать это дело, сразу же определят, что в квартире был посторонний. По грязным следам с ботинок вычислят время. По подошве - кому обувь принадлежит. И он тогда уже не отвертится.       В ванной горит свет. Но он, не теряя головы и надежды, заглядывает в комнаты, там пусто, никого, никаких записок, пыльные полки - всё, как во время его предыдущего визита. Форточки на окнах открыты. Но он всё равно чувствует запах крови и сигаретного дыма. На кухонном столе в гордом одиночестве стоит наполовину пустая бутылка Столичной.       Это уже не квартира, это место преступления. Ему бы уйти прямо сейчас, домой, сжечь обувь и перчатки, создать алиби, подговорить кого-нибудь помочь. И всё будет кончено. Но если он хотел сделать всё, как в красивом фильме, то надо было торопиться, пока не прибежали соседи снизу, у которых должно было затопить коридор. Он открывает дверь. Он был готов к тому, что увидел, он так это себе и представлял: серебряная цепочка покоится на груди, длинные распущенные волосы абсолютно прекрасны в красной от крови, остывшей воде, серое лицо с очень острыми скулами, глаза приоткрыты, а во взгляде пустота, будто он не слышит и не видит ничего. Он почему-то думал, что трупы должны выглядеть более умиротворённо. Только потом понял, что это ещё не покойник. Его ещё можно спасти.       Не при каких обстоятельствах не звони в полицию, скорую или кому-то из ФЭС.       Что бы не происходило сейчас в той квартире, ты больше не свидетель, ты - подстрекатель, ты - мразь, ты...       Круглов не может не думать о том, что может произойти с Майским - что придёт тому в голову? Смерти он не боится, терять ему нечего, все вещи, кроме книги, розданы, сделанного не отменишь. Он бесконечно представляет мёртвого или умирающего Майского, а прекратить никак не может. Думает, что как будет подбегать к его подъезду, в распахнутом настежь окне обязательно увидит его, готового выпрыгнуть. Или откроет незапертую дверь и увидит его, болтающимся в петле. Про вскрытые вены он даже не хочет думать.       Однако думает. Уже представляет, как бинтами заматывает кровоточащие глубокие раны, как вытаскивает тело на кафель и безжизненные мокрые волосы скользят по кожзаму перчаток, как пытается привести его в сознание.       Круглов хотел было ему позвонить, но вспомнил, что нарочно оставил телефон в буфете ФЭС, чтобы его местоположение было невозможно отследить.       Такси останавливается у подъезда, он кидает водителю немного больше нужной суммы и выходит из машины, не дожидаясь сдачи. Он рад, что у дома нет машины медиков. Звонит в какую-то квартиру и говорит, что полиция. Поднимается на нужный этаж и останавливается перед дверью. Припадает ухом к ледяной поверхности и слушает. Гудящая тишина. Конечно, он не надеялся услышать громкой музыки или шагов, это было бы слишком большим счастьем. Достаточно долго думая, теряя драгоценные секунды, он всё-таки звонит в звонок.       Ему страшно.       Он вспоминает, что Майский не очень религиозен, для него нет ни Рая, ни Ада. Он вспоминает каждый свой поступок за последние полгода. Он вспоминает, что Майский никогда не говорил о своих родителях. Он не убирает палец с кнопки, тяжело вздыхает, достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку, когда дверь перед ним резко открывается.       Серёга стоит перед ним в белой майке, в мятых светлых джинсах, волосы распущены, шея непривычно голая и беззащитная, на руке нет чёрного эластичного бинта. - Чего стоишь? Проходи, - говорит он, будто они хорошие друзья, - как там в ФЭС? - Без тебя там скучно.       Майский резко разворачивается и со всей силы бьёт кулаком в стену. Ему больно, очень больно. Это всего лишь первые секунды, дальше боль утихнет, дальше ему станет легче. Костяшки пальцев мгновенно краснеют, и он отводит руку за спину - чтобы не видеть её, чтобы не думать о ней. - Зачем ты пришёл, Коль? - Я не хотел, чтобы ты покончил с собой.       Майский. А хуй знает, что там Майский. Они на кухне. Хозяин квартиры суетится у плиты, но не готовит, достаёт из шкафчиков рюмки, а из холодильника - водку. Не Столичную. Садится обратно и прикладывает холодную бутылку к кисти. Они молчат. - Рогозина отправила, на сколько мне известно, тебя поспать, поесть и подумать. Как оно? - Да как видишь, - он наливает.       Они, нарушая этикет, пьют, не чокаясь. Закуски предложено не было. Серёга от водки становится ещё более грустным, тихим и непонятным. - Как ты думаешь, - начинает Круглов, - что нас ждёт после смерти? - Нихуя там нас не ждёт, - быстро, будто готовил этот ответ, говорит Майский, отворачиваясь к не зашторенному окну, смотрит в окна девятиэтажки напротив, - пустота. Темнота и холод. Пока тело гниёт в земле.       Николай Петрович правда удивлён, он не ожидал такого сухого и безрадостного ответа от такой романтичной натуры. - А если бы ты убивал себя, как бы ты это сделал?       Майский облизывает губы. Кривая ухмылка. Он молчит, отбивая пальцами по столешнице ритм. Четверти - указательным и восьмушки - средним. Сложно представить, что происходит в его голове. Под окнами у какой-то из машин срабатывает сигнализация. Николай Петрович уже не ждёт ответа. Хочет ответить сам, чтобы ужасная тишина исчезла. - Выстрелил бы в себя. В ванне, чтобы отмывать легче было. А ты?       Круглов выпивает. И наливает себе ещё. - А с чего ты взял, что я с собой это сделаю?       Они улыбаются друг другу, но в этих улыбках ни капли доброты, скорее, разочарование. - Знаешь, Коля. Я бы тоже с собой этого не сделал. Не, в двадцать четыре, после того, как Марка убили, я думал об этом. А потом понял, что я не хочу просто так отнимать у себя жизнь.       Он не отнимет жизнь у себя. Он обменяет её на чью-то. В памяти Круглова отчётливо прокручивается, все те разы, когда Серёга отдавал ему табельный пистолет, охотничий нож и телефон, и бесстрашно шёл навстречу захватчику, навстречу заложникам, которым только что даровал жизнь. Майор видит слёзы этих людей, будь то подростки, мужчины или женщины. И видит взгляд Майского - в никуда, на двести ярдов, он будто бы каждый раз думает, что это происходит не с ним, каждый раз надеется умереть, но раз за разом его выручают коллеги. Это его проклятие. Это его дар - быть хорошим оперативником и уметь принимать нелёгкие решения.       Слава Богу, у него нет семьи.       Богу? Бог. Тот, кого бьют по правой щеке, но он только подставляет левую, будучи всесильным. Круглов смотрит на Майского, который подливает себе в стакан водки. Их взгляды пересекаются. Николай Петрович едва открывает рот, чтобы сказать то, о чём думает, но Майский почему-то улыбается раньше. Наверное, потому что мысли об этом довольно-таки очевидны сейчас, когда ничего не происходит, когда есть время всё обдумать, взвесить каждое слово и придти к каким-либо выводам. Честно, это какое-то безумие. Но за время работы в ФЭС он уже успел понять, что самая бредовая догадка иногда не самая ошибочная. - А с тобой что? Рогозина тебя по голове не погладит. - Напишу увольнительное по собственному желанию. И всё. Будто мне работать больше негде. Вообще в деревню уеду, буду там участковым во время, свободное от рыбалки и охоты. - А ФЭС? Я могу сделать так, чтобы ты остался, чтобы об этом Галина Николаевна больше никогда не вспоминала. - И как же это?       Круглов упускает тот момент, когда Сергей немного наклоняется вперёд, он думал, за ножом. Но тот берёт руку коллеги в свою, вовсе не нежно и романтично, а сжимая, смотрит ему в глаза. - Просто будь честен с собой. Хотя бы передо мной, я уж не говорю про остальных. Признайся во всём, или уходи.