Слезы твоей скрипки

Всю ночь Позов думал об этом скрипаче. Что-то было в нем такое, чего не было больше ни в одном. Что-то загадочное, особенное, то, что манило, заставляло задумываться, слушая его мелодию, смотреть на него… Да, Дима давно в себе уже разобрался, и многие из его оркестра об этом знали. Дирижер предпочитал свой пол противоположному, но это никак нельзя было сказать, просто посмотрев на него. Каждый концерт, репетицию, званый вечер Дмитрий Позов держал себя так, что даже знающие люди сомневались. Поэтому сейчас, никто, кроме Антона, не мог точно сказать, какой ориентации один из самых известных дирижеров. Вероятно, именно про него когда-то сказал Оскар Уайльд:

Все очаровательные люди испорчены, в этом-то и есть секрет их привлекательности.

Его испорченность он не скрывал, но и не распространялся. Некоторые музыканты его оркестра пытались проверить, но натыкались на холодный взгляд непонимания, который после сменялся призрением и хлестким: « Не могли бы вы решать вопросы своей неудовлетворенности не здесь, и, желательно, не на моих глазах». С этими мыслями о себе, Дима умылся, заварил крепкий кофе и теперь, сидя на широком подоконнике с открытым окном, выпускал сизый дым в это утро. Так пошло уже давно, стало своеобразным обрядом. Вот так сидеть на окне, не важно, утро или вечер, пить крепкий черный кофе и курить. Так он выжигал все неудачи и удачи своего «вчера», настраиваясь на еще более бесцветное «сегодня». Но, если каждое утро, мужчина просто смотрел на проезжающие автомобили и проходящих в толпе людей, то сегодня он что-то искал в каждом прохожем… Что-то? Нет. Он искал те самые черты ночного виртуоза, который не дал ему уснуть в эту ночь. Внимательно всматриваясь в каждое лицо, Дима дошел до работы. Огромные двери зала поддались, и он оказался в своей обители. — Доброе утро, класс, — поприветствовал он тех, кто сидел на сцене, настраивая инструменты. — Доброе, — нестройный хор голосов ответил дирижеру. Повесив пальто на спинку кресла, Дима поднялся на сцену, листая партитуры. — Дмитрий Владимирович, — обратилась к нему девочка-флейтистка. — Вы помните, что сегодня прослушивание? — Прослушивание? — Удивился он. — Да, на первую скрипку. Ведь… — А, точно, Соболев умер. Да, точно. Во сколько? — В три, — ответила девушка. — Спасибо, Ира, — ответил он, переложив ноты. Репетиция была назначена на двенадцать, поэтому половины трупы еще не было в зале, это дало маэстро время прийти в себя, после ночного шока. — Все на месте? — Спросил он, окидывая взглядом собравшийся оркестр. — Отлично. Начнем с Вивальди. И, начали. Стройный ряд скрипок, флейт, труб и клавиш рояля поднимали в воздух, под потолок, невероятной красоты мелодию. Но это все равно было заезжено, это все было не то. Хотелось чего-то нового, чего-то свежего… — Стоп, — крикнул он, когда скрипки перестали играть слаженно. — Крылова, что это? Почему вы играете мимо? Это касается всех. Вы играете не похоронный марш. Это же времена года. Нужно вживаться в музыку, в каждую ноту и каждый аккорд. А у вас, что? Отыграли и ушли. Нужно представить, что «Я — ручеек», «Я — ежик». Тут по сцене прокатился нервный смешок. — Я что-то смешное сказал? А? Так, еще раз, с третьей цифры… И в таком расклеенном состоянии прошла вся репетиция. И Позов понял, что первая скрипка нужна оркестру, как руки человеку. Почему-то именно без нее, все, словно, глухими стали. Разрозненность всего коллектива вызывала в душе Димы невыносимую депрессию. — Так, прослушивание через полчаса, — сказал он, закрывая партитуры. — Кто останется? — Я могу, — ответила Ира. — Я останусь, — ответил Филипп, скрипач. — Я могу остаться, — выкрикнул из-за рояля Макс. — Отлично, вас мне хватит. Остальные, пошли вон. Нет сил слушать вас. Словно всем медведь на ухо наступил. Пошли вон. Все начали расползаться, а дирижер глубоко вздохнул. Все стало в тягость. Вот, совершенно все. — Да, — ответил он на телефонный звонок. — Ну, как там поживает моя знаменитость? — Донельзя счастливый голос, заставил мужчину улыбнуться. — Тошка, — улыбаясь, сказал он. — Ну, почему, как собаку? Сколько раз просил? — Ладно, Тош. Как дела? — Да, что ж ты за человек? Я первый спросил. Видел вчера тебя по телевизору, поздравляю с новой программой. — Спасибо, — потерев лоб рукой, ответил Поз, закрывая глаза, стараясь представить, что разговаривает с парнем вживую. — Ты только по этому поводу звонишь? Или? — Или. Нет. Как ты догадался? — Звонкий смех, казалось, разлетелся по всему залу. — Ну, речь же идет о тебе, так о чем ты хотел поговорить? — Поз, скажи мне, у тебя не намечается никаких гастролей на ближайший месяц? — Ну, на этот, вроде нет, а там, я даже не знаю. Антош, ты же знаешь мой график. Сегодня одно, а ночью уж может быть совершенно другое… — Да, конечно, знаю. Просто, я хотел приехать. — Приехать? А сессия? — Дим, мне просто херово. Сессия будет… — Твое «просто» мне подсказывает, что что-то там ух, как, не просто. Нет? — Дим, я прошу тебя, давай не по телефону. — Хорошо. Когда я жду тебя? — Через месяц. Как раз сессию сдам, и свалю нахрен из этого чертового города. — Ладно, позвони мне тогда. — Хорошо, удачи… — Пока, — улыбнулся Позов, отключая вызов. — Дмитрий Владимирович, мы готовы начинать, — улыбнулась флейтистка. — Хорошо, запускайте.

***

— Да, вы что, глухие все? Или просто слепые остолопы? Ноты для кого пишутся? — Орал Дима, швыряя в музыкантов партитуры и пюпитры. — Следующий. Это была катастрофа. Никто из тридцати музыкантов не запал в душу дирижера. Да, именно так он и отбирал свой оркестр, создавая новую команду в известном Государственном Камерном Оркестре. Каждый, из играющих сейчас, чем-то зацепил холодного и неприступного дирижера на прослушивании. Кто-то виртуозностью игры, кто-то запоминающейся и яркой харизмой, а кто-то тем фанатизмом, с которым каждый раз, когда-то, играл сам Дима. На чем он играл? Его партией всегда был рояль, но владение всеми инструментами сразу переменило молодого музыканта. — Все. Хватит, — крикнул он, когда парень на сцене только поднял смычок. — Но я еще не начал, — возмутился тот. — А мне и не нужно, чтобы вы начинали. Все и так видно. У вас нет желания, — сказал мужчина, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу из зала. — Но, Дим, у нас еще… — Попыталась остановить его девушка, приглашающая музыкантов в зал. — Плевать. Я не могу больше слушать этот ужас. Толкнув дверь, дирижер оказался в окружении артистов, которые хотели попробовать свои силы. Окинув всех грозным взглядом, мужчина покинул здание. На улицу уже опускались сумерки, зажигались желтые фонари, загорались разноцветными огнями окна в домах, а Дима просто шел по дороге, в непонятную сторону. Ничего не хотелось. Руки чесались от желания, что-то разбить. А в душе было так гадко и отвратительно, что он не знал, о чем думать. Но самое страшное началось потом. Когда в голову полезли мысли о том, что Жизнь — такое незавидное постоянство, так же, как и любовь. Зачем он живет? Ради чего? Ради кого? Каждая мысль забивала новый гвоздь в его собственный гроб никчемности и потерянности. Каждое мгновение этим вечером, казалось безбожно долгим, улица невыносимо длинной, а время еще никогда не бежало так медленно, что Позу казалось, он может почувствовать его ладонью. — Простите, — внезапно, словно очнулся Поз, задев кого-то плечом. — Бывает, — ответил мягкий баритон, заставляя мужчину поднять глаза. Дима чуть не упал на мостовую, когда встретился взглядом с темными глазами того самого уличного скрипача, что поселился в его памяти. Тот лишь улыбнулся, поднял упавший на землю кейс, где лежала скрипка, и пошел вперед по дороге.