Слезы твоей скрипки

— Ну, что, попробуем? — Спросил Дима, когда весь оркестр занял свои места, зашуршав партитурами. — Чайковский. Allegro moderato… На второй счет… Раз и… Стройная мелодия взвилась под самые своды зала, оглушая своей красотой. Скрипки, как одна, слушались первую, заводящую в этом волшебном танце смычков. Стройно звучали флейты и трубы, тихо басили контрабасы и барабаны. Все вместе сливалось в одну прекрасную мелодию, и в первый раз за несколько лет, Дмитрий чувствовал, то самое, непередаваемое наслаждение мелодией, наслаждение профессией и безграничным управлением огромным количеством музыкальных инструментов. Каждая нота и аккорд беспрекословно поддавались мановению руки. На середине произведения Позов обратил внимание, что его новая скрипка играет… Без нот. Точнее, нет так. Парень ни разу за десять минут не перевернул партитуру, в то время как шла пятая страница. И на протяжении всей репетиции мужчина продолжал смотреть за новичком, отметив странную вещь: он играл все правильно, даже не смотря в листы с нотами. Да, он ставил партитуры, которые давала ему девушка, сидящая за его спиной, но Сережа их даже не листал… — Все, на сегодня все свободны, — улыбнулся мужчина, впервые за все время, отпуская музыкантов с улыбкой. По залу разнеслись аплодисменты, и все артисты начали расходиться. Взглянув на часы, дирижер удивился, как быстро пролетели пять часов. — Сережа, — обратился он к молодому человеку, когда тот собирался покинуть сцену одним из последних. — Не задержитесь? — Хорошо, — спокойно ответил тот, чуть поджав губы. Парень присел на корточки на краю сцены, внимательно смотря на подходящего к нему дирижера. — Я что-то не так сыграл? — Спросил он первым, видя, что мужчина не знает, как правильно задать вопрос. — А? Нет, что вы… Вы прекрасно играете… И совершенно без нот… — Вы заметили? — Спросил тот, а уголки губ чуть дрогнули. — Это было сложно не заметить. — Просто… — Мужчина опустил глаза, стараясь сделать все, чтобы голос звучал убедительно. — Я знаю почти всю классику… Почти, но вы мне сегодня часто помогали, когда я терял ноты. — Я не заметил, — ответил Дима, пытаясь вспомнить подобное. — Вы были заняты другим, — улыбнулся тот в ответ. — Возможно. Что ж, поздравляю. Вы — первая скрипка. Зайдите в отдел кадров, подпишите договор. — А… — Они знают, — чуть улыбнулся Дима, протягивая вперед широкую ладонь. — Спасибо за работу… Коллега. — Спасибо за предложение… Коллега, — чуть прищурив темные глаза, с улыбкой, ответил скрипач. Выходя из зала, парень еще раз обернулся. Кинул взгляд на темную фигуру, что так и осталась стоять перед сценой, и покинул зал. Позов глубоко дышал, стараясь пережить где-то внутри эту бешенную эйфорию от музыки, от мощи, которую она выделяет, от звука, что ударяется о каменные своды. Все, что было так дорого мужчине в профессии и работе, медленно возвращалось, даря небывалую легкость и какую-то детскую надежду, что все будет правильно. Все будет так, как когда-то решил повелитель. Подняв глаза, он еще раз пробежался взглядом по пустым пюпитрам и стульям, пока не остановился на закрытой крышке рояля. Тот, как огромный магнит, сейчас манил к себе мужчину, умоляя прикоснутся. Запрыгнув на сцену, Поз прошел по деревянной сцене, окинул взглядом темный зал, каждое кресло партера и балкона, словно сейчас все бархатные места были заняты, а миллионы глаз смотрели только на него. В нерешительности постояв, он собрался с мыслями и сделал пару шагов до инструмента. Лаковая черная крышка поддалась, обнажая клавиши. Дима сел на стул, осторожно коснулся подушечками нот «До» и «Ре» малой октавы и «Ми» первой октавы, прерывисто выдохнув. А дальше зал наполнился плачущей мелодией, которую он случайно подслушал у уличного музыканта. Ту, которая в укороченном варианте, ночь назад, лилась из окон его квартиры. Адажио. Эта стонущая соната, которую хотелось донести до всех, но которой так не хватало второго голоса… Мужчина настолько забылся в красочных переборах, что просто не заметил, как из зала, где-то из середины центрального прохода в партере, в унисон тянущим октавам рояля заплакала скрипка. Так они и доиграли до самого конца, рояль и скрипка, тихо «подвывая» друг другу, словно сочувствуя каждой долгой ноте. И так же, как и появился, скрипач исчез из зала, словно, позволяя музыканту за роялем, доиграть партию самостоятельно, наедине со своей болью и наслаждением. Только когда мелодия логически завершилась, а дверь в зал хлопнула, подгоняемая сквозняком, Позов понял, что был в зале не один, и подыгрывала ему первая скрипка. И этот небольшой совместный интерактивчик, подтолкнул дирижера к гениальной идее.

***

Это, как самая глупая фраза, но без нее, увы, никто не поймет того сарказма, с которым думал о себе Дима в утро.

Угадайте, кто просидел всю ночь в зале, расписывая партитуру Адажио на весь оркестр?

Причем расписывал он ее не просто на листах А4, которых просто не нашлось ночью в зале, а на обратной стороне партитур отрепетированного Allegro moderato. Но к утру все роли были расписаны, для флейт и труб, для контрабасов и скрипок. Каждая нота была отработана в голове маэстро по сотни раз за эту ночь. Оставалась самая малость, — проверить. В половине шестого, Позов вылез из зала, выглядывая в холл, где на посту охраны тихо спал сторож. «Конечно, а то вдруг меня украдут?» — усмехнулся про себя Поз, проскальзывая мимо проходной на улицу. Питер дышал прохладой и утренним туманом. По мостовой ехала поливальная машина, по поребрику шла кошка, исчезая в тумане за поворотом. Солнце еле пробивалось сквозь сизую дымку этого утра, где-то переливался, словно лесной ручей, перезвон церковных колоколов, а где-то крыльями хлопали голуби. Это утро, как и ночная зарисовка, приятно грела душу творческой личности, что стояла сейчас одной футболке под козырьком, потягивая едкий дым.

***

— Доброе утро, — осторожно в дверь зала просунулась голова Матвиенко. Но, видимо, десять утра — это слишком рано, для оркестра. Вчера ему подробно разъяснили пункты договора, оплату и особенности работы. А, так же, любезно поведали, что через месяц оркестр приглашен на выездной недельный концерт в Калининград. Правда, о последнем, никто не успел сказать маэстро. И еще об одной мелочи… Но Сережа об этом услышал случайно, когда проходил мимо скрипачей. И диалог, который произошел после, заставил парня всерьез насторожиться и внимательнее присмотреться к коллективу. — Эй, ты, — догнало его. — Вы мне? — Переспросил Сережа, разворачиваясь и утыкаясь взглядом в парня, который сидел на репетиции рядом с ним. — Да. Тебе, — недружелюбный тон юноши заставил Матвиенко ощутимо напрячься. — Что, через постель? — Что, простите? — Не совсем понял суть фразы мужчина. — Попал сюда? Через его постель? — Что? Какую постель? А… — Внезапно осенило его. — Знаете, молодой человек, не все в жизни решается через постель… С этими словами Серый зашел в зал, но до него успела донестись эта фраза: — Расставил ноги и, пожалуйста, первая скрипка. Шваль с улицы… А сейчас зал был пуст… Или, ему так на мгновение показалось. Чуть присмотревшись, скрипач заметил сгорбившуюся на креслах фигуру. Подойдя ближе, парень различил черты дирижера. Встав перед мужчиной, Сережа хотел проклясть все на свете. Ведь у него не было возможности увидеть его лица, глаз, губ, черт. Ничего. Он даже не представлял, как выглядит человек, который помог ему, которому он теперь благодарен до конца жизни. Он не знал ничего, кроме имени. Дима. А вчера, когда Матвиенко вошел в зал, ничего вокруг не было, кроме темноты и яркого света на сцене. Парень даже не понимал, кто играет на сцене, сидя за роялем. Выводит его мелодию, которую он часто сам играет на мостике перед собором. И парень не мог не подыграть. И как ему хотелось узнать, кто же был тот человек, который так прекрасно исполнил партию рояля в их дуэте. Кто тот, который своей игрой завладел душой молодого человека. Как бы он хотел его видеть. Да, и не только его… Но, все это лишь мечта, или заоблачная цель. Сережа знал, что его болезнь не лечится просто так. Что такое четкость, парень забыл очень давно. Весь мир вокруг — одно больше размытое пятно, каждый раз меняющее цветные пятна. Внешне болезнь не проявляла себя никак, а вот внутренне… Осложнений в таком диагнозе, как Катаракта, еще никто не знал…