Слезы твоей скрипки

Дима сидел в приемном отделении скорой помощи, крепко сжимая в руках кофр от скрипки. Это было просто ужасно. Перед глазами мужчины до сих пор явственно стояло измученное лицо, кровоточащий висок и кровь, сочащаяся между плотно сжатых губ. — Дима, — позвал его врач, вышедший из-за двери, на которой было написано « Операционные. Не входить ». — Паша, — подорвался с места дирижер, в пару шагов оказываясь возле худощавого врача. — Ну, как он? — Стабильно. — Знаешь, твое «стабильно», почему-то, не внушает мне доверия. Что-то серьезное? — Сядь, — попросил тот. — Дим, у него был задет зрительный нерв… — Он не будет видеть? — Он уже не видит, — обреченно сказал врач. — Как это? — Ты знал, что у него Катаракта? С осложнением… — Паш, — задумался мужчина, пытаясь вспомнить, что такое «Катаракта». — Нет, я не знал. Да, и у него ничего подобного не было. Я столько раз смотрел ему в глаза, там не было ни помутнения, ни затянутого зрачка… — Ты видел его глаза? — Спросил он. — Видел… — Какого они цвета? — Карие… — Карие? Они черные, Дима. Именно, черные. Зрачок расширен до такого состояния, что он ничего не видит. Дай бог, если этот парень в принципе, что-то, видит… Видел… — Он ослеп? — С ужасом в дрогнувшем голосе, спросил он. — Ему нужна срочная операция… И она не из дешевых… Если мы сейчас не вмешаемся, то он окончательно потеряет зрение… — Паш, готовь операционную. Деньги есть, — четко осознавая то, что он собирается делать, ответил Поз. — Ты уверен? — Спросил Павел, повернув на друга голову. — Воля, скажи мне, когда я был не уверен в том, что говорю? — Взвился на ноги парень. — Хорошо, — и мужчина отвернулся, собираясь уйти. — Паш, подожди, — позвал Дима. — Как он? — Ничего, отделался парой ушибов и легким сотрясением… И помажешь пару дней ему ребра мазью. Ты же… — Мужчина в полуобороте посмотрел на друга. — Нет… Он просто работает со мной… — Ах, ну да. Поэтому ты, конечно же, готов оплатить лечение, как я сам не додумался… — Запустив руки в карманы белого халата, сказал Воля, отвернувшись. — Паш… — Чего? — Могу я его увидеть? — Ты же знаешь…. — Пожалуйста… — Знаешь, Позов, если бы мне не была так дорога наша дружба, я бы давно послал бы тебя. Пошли, — фыркнув, врач снял с вешалки, что стояла у стойки дежурной медсестры, белый халат и протянул мужчине. Их шаги в полуночной тишине, эхом отражались от стен. Больница спала, сонные медсестры что-то пытались делать за своими столами, сонно приветствуя врача. Все было спокойно. — Дим, кто он? — Внезапно спросил Павел. — Он — первая скрипка моего оркестра… — Да? Я его раньше не видел. — Он неделю работает. — И уже первая скрипка? Мне кажется, или это кто-то из оркестра? — Не знаю. И даже знать не хочу, — отмахнулся мужчина. Приложив длинный палец к своим губам, врач осторожно приоткрыл дверь в палату. На улице шел сильный дождь, на окне оседали капли, свет с улицы проникал через стекло. Но палату освещала светодиодная лампа, что висела над койкой. — У тебя пять минут, — тихо сказал Паша и покинул палату. Дима в ужасе смотрел на человека, сейчас лежащего на белых простынях. Умиротворенное лицо, перебинтованная голова и руки, сейчас перемотанные бинтами, лежали поверх одеяла. Что-то в этой картине показалось дирижеру пугающе-опасным. Словно, образ смерти стоял где-то в комнате и внимательно смотрел за ними… И Димка испугался, что может потерять этого человека. Почему-то он, виртуоз, что пленил его сердце в ту ночь, был дороже ему всех остальных. О нем хотелось заботиться, хотелось узнать, чем живет уличный скрипач, чем живет его душа, кроме классической музыки и нот… Теперь мужчина понял, почему парень на репетиции не попадал в ноты. Но с этим они еще разберутся… А сейчас Позов подошел к кровати, и все внутренности замерли, когда он в немом ужасе посмотрел на умиротворенное лицо. — Пожалуйста, открой глаза, — осторожно позвал Дима, опускаясь на стул возле койки. — Сереж, пожалуйста, я… Я не знаю, почему, просто прошу… Вернись… Это… Я виноват, если бы… Зачем я тебя только втянул… Пожалуйста… Пока он говорил, рука невольно сжала недвижную кисть, чуть поглаживая по бинтам. Сердце заходилось. Почему-то о нем хотелось заботиться, и Дима чувствовал свою вину за этого парня, которого сам позвал, нарушив привычный уклад его жизни. Внезапно рука, до этого момента недвижимая, чуть дрогнула, и это заставило дирижера поднять глаза. И он встретил взгляд бездонно черных глаз, что смотрели на него. — Кто вы? — Спросил парень, пытаясь сглотнуть. — Все хорошо, — Дима нашел на тумбочке стакан с чистой водой и придвинулся чуть ближе. — Осторожно, так, это вода. Осторожно подложив руку под выбритый затылок, Дима чуть приподнял голову скрипача от подушки и дрожащей рукой поднес к его губам краешек стакана. Обветренные губы коснулись холодного стекла, и Сережа с жадностью осушил стакан. — Дима? — Невидимым взглядом глаза сновали по всей видимой поверхности. — Это же ты? — Да, не переживай. Все хорошо. — Дима, пора, — из-за двери появился Паша. — Да, уже иду, — улыбнулся тот, обернувшись. — Поправляйся. И мужчина уже хотел встать, когда в его кисть крепко вцепились ледяные пальцы. — Спасибо… — Пока не за что, — улыбнулся он, разворачиваясь, и встречаясь невидящим взглядом.

***

Темнота. Настоящая, поглощающая все вокруг темнота. Нет ничего, только капли воды, что ударяются о кафельный пол (удары сердца на мониторе во время операции). Нет ничего. Только он, озирающийся по сторонам. Вот она — слепота. То, чего он так всегда боялся, надеясь, что никогда не узнает о ней. Но нет. Она пришла. Для него, как смерть, опуская свои костлявые пальцы на его плечо. Все, чего хотелось, — умереть. Здесь и сейчас, чтобы никогда не возвращаться. А в голове набатом били слова, кинутые ими. — Ты никогда не получишь его? — Кого? — Нервно спрашивает парень, узнавая голос. — Его. Ты — ничтожество. Ты не достоин этого места. Твои попытки жалки. — Что ты хочешь? — Задает он еще один вопрос в темноту, озираясь в темноте. — Чтобы ты сдох, тварь. Он — мой. — Кто? — Дима… — Причем… — Но тут же куда-то в сердце ударяет, словно, током. И парень чувствует, как начинает падать вниз. Куда-то так далеко, что в ушах звенит и медленно тянется эта пронзительная мелодия, которую он точно знает. Сен-Санс Камиль. Интродукция и Рондо каприччиозо для скрипки с оркестром op. 28 И сквозь эту режущую мелодию, что дергает за душу, как кукловод за нитки, стараясь, словно, задеть больнее, дернув за каждый нерв, Матвиенко слышит голос. Манящий голос, умоляющий вернуться… И он видит. Видит себя на кровати и его… Рядом. Словно, оказавшись рядом, бестелесным духом, Сережа во все глаза рассматривал человека, спасшего его. Он встал напротив и всмотрелся в напряженные черты лица. Квадратные очки, сине-зеленая рубашка в крупную клетку, синие джинсы и белый халат. Выстриженные ежиком волосы, и отрастающие бакенбарды и борода были к лицу этому мужчине. Квадратные очки вытягивали круглое лицо. А дальше Сережа всмотрелся, как тот сжимает его, того, кто лежит на койке, руку. Как чуть трясется нервная рука, и как, не решаясь говорить что-то, он просит и умоляет вернуться. Вернуться? К нему? Зачем… Но Сережа не мог смотреть, как его спаситель мучается, принимая всю вину на себя. С легкой улыбкой он положил свою полупрозрачную руку на тыльную сторону ладони замолкшего мужчины, и улыбнувшись, сказал: — Спасибо…