Слезы твоей скрипки

Три дня Дима сидел в палате, наблюдая, как мужчина идёт на поправку. Каждый день приходя к нему, Позов старался сделать так, чтобы в комнате не было тишины. И ее не было. Они смеялись, разговаривали, шутили, обсуждали предстоящие гастроли и… — Дим, прости, но, видимо, я не смогу поехать… — Чуть виновато произнес Сережа. — Почему? — Моя скрипка… — Ой, это не проблема. — Нет, Позов. Я не возьму больше ни одной подачки от тебя, — гордо заявил тот, вскинув подбородок. — Подачки? Ты, что, собака? Какие подачки, а, Матвиенко? Ты — часть моего оркестра, значит, у тебя должен быть инструмент. — Но… — Ничего даже слышать не хочу. Все, тема закрыта, — властно, но с улыбкой, сказал он, чуть сжав кисть скрипача. — Хорошо… Почему он делал это? Почему приходил? Сидел? Разговаривал? Потому что чувствовал и свою вину за то, что произошло в Серёжей. Да, если бы не он, парень бы так и остался играть на улице, но это же и послужило всем проблемам. Вечером, когда Позов покинул палату, он направился в кабинет Паши. — Можно? — Постучав, спросил он. — Вау, ты даже стучать умеешь. Нонсенс. Заходи, — усмехнулся врач, потягивая в кресле. — Каким ветром? — Пашк, у тебя же осталась твоя… Скрипка? — Скрипка? Да, валяется где-то в антресолях. А что?

***

На следующее утро Сергею должны были снять повязку с глаз. И это, честно признаться, было волнительно. Словно, первый раз на сцену, играть соло. Внутри все замирает… А вдруг не получится? И вот точно с таким же ощущением внутри, Матвиенко ждал прихода врача в его палату. Было безумно страшно, каждая минута тянулась, как звук последнего аккорда рояля, долго и тревожно. Все внутренности замирали, а самое паршивое, что мужчина не знал, который час. Казалось, что он прождал вечность. Сначала зашла медсестра. Это значит, шесть утра. Затем привезли завтрак. Восемь утра. Обход. Девять утра. А дальше… Неясность. Кто-то куда-то ходит, хлопая дверьми соседних палат. Кто-то о чем-то говорит, где-то кто-то плачет, смеётся, разговаривает… А он в темноте. Вокруг, ничего. Только нарисованный фантазией мир больничной палаты. Той, которую он видел во сне… Когда видел Диму. Его лицо… Глаза… Возможно, именно тогда он и увидел, что они карие. И теперь, когда тот приходил к нему, Сережа разговаривал с образом, который увидел во сне. Невысокий мужчина, его роста, в прямоугольных очках, коротким ежиком… И карими глазами. И теперь, сегодня, он боялся, что этот образ — только плод его фантазии. А Дмитрий Позов выглядит совершенно иначе. Это… Как выбор инструмента. Предполагаешь одно, а на деле часто другое. Или, как нотная тетрадь. Ты прекрасно видишь все ноты, и на глаз, кажется, что мелодия должна быть тягучей и плавной. А на деле она скачет, словный горный козлик. Да, многие скажут, профессионал по написанным нотам должен понять, как должна звучать мелодия. Должен… Никому он не должен, ведь музыкант тот же художник, который волен творить, а порой, и вносить что-то своё в нерушимую классику. В этих мыслях Матвиенко не сразу обратил внимание, что в его палату кто-то вошёл. — Доброе утро, — по интонации было понятно, что Павел Алексеевич улыбается. — Ну, как настрой? — Доброе… Нормально, — повернув лицо на голос, ответил тот. — Страшно? — Немного… — Все будет хорошо. Все показатели в норме. Нужно, разве что, только чуть-чуть поработать, чтобы новое зрение стало родным. Ну, Сергэй*, на три. — Как пластырь? — Ну, почти. Итак, раз, два… Пятнадцать. И врач снял повязку. Яркий свет ударил в глаза, и мужчина резко зажмурился. Но за этот короткий период, Сережа четко увидел лицо врача. Каждую черту и яркие голубые глаза. — Ну, давай. Открывай, — попросил Павел. — Сейчас? — Ну, можешь завтра. Ну, так что, я пошел? — Открываю… Потерев переносицу, Матвиенко медленно раскрыл веки, перебарывая зуд в глазах. Все было видно. Он четко видел каждый предмет, каждый угол, каждую деталь… — Так, посмотри-ка на меня, — попросил врач, касаясь подбородка мужчины. — Теперь вверх, вниз, вправо, влево… Каждую просьбу тот выполнял с таким энтузиазмом, словно, маленький ребенок. И эта детская радость от того, что он все видит. — Отлично, ну, что же. Вот эти капли перед сном и каждый раз, когда глаза будут чесаться и зудеть. Но. Советую не доводить до фанатизма. Чем больше времени ты будешь терпеть, но тоже не до фанатизма, тем быстрее сможешь избавится от этого ощущения. — Спасибо. В этом «спасибо» было столько благодарности, столько уважения и чувства обязанности, что больше он ничего не смог сказать. Этот врач, Дима… Они вернули ему то, чего Сережа был лишён много лет. Они вернули ему зрение, краски окружающего мира и… — Когда меня выпишут? — Спросил он. — Сегодня. После обеда можете быть свободны… А, да. Дмитрий просил передать вам, что заедет. — Может, не стоит? — Что? — Может, мне не стоит его дожидаться? — Повторил он. — Сереж, вы… Умный человек. И думаю, сами понимаете, что… — Нет. Я не понимаю. Объясните мне, зачем? — Зачем, что? Ваша операция? — Хотя бы… — Сереж, — Паша сел на край его койки. — Поймите его правильно, не слушая никаких слухов. Он просто помогает, потому что считает себя отчасти виноватым. Вот, собственно, и вся правда. Просто, дайте ему вам помочь. И вам хорошо, и он совесть очистит. С этими словами, врач покинул палату. А Матвиенко в наслаждением, как от красивой мелодии, осматривал свою палату. Но… Она была такой же, как он и представлял. А вот… То, что за окном… Мужчина свесил ноги, внимательно посмотрев на свои стопы, встал и дошел до окна. Было… Непривычно! Как? Ну, это сравнимо с ощущениями, когда сначала ты играешь на скрипке, а потом пересаживается за арфу. Все ново, но вроде каждый звук и аккорд знаком. На улице шел мелкий дождик. Каждую. Каждую дождинку он видел. Приложив ладонь к стеклу, мужчина с упоением смотрел, как идёт дождь. Как трепещут листья на берёзе, что растет у его окна. Как мелкая морось оседает тонкой пленкой на листочках, а, затем собираясь в каплю, скатывается по желобку. И чуть замерев на кончике, срывается вниз. Это было похоже на мелодию. На такую старую, но такую чувственную мелодию… Й. Гайдн, «Серенада»… Тонкая игра скрипки, чувственная мелодия, что дарит надежду, что даже в такой дождь может пробиться лучик света. И так все вокруг, каждая мелочь, деталь, а в душе какая-то детская надежда, что все будет. Все будет… Хорошо. Здорово. Прекрасно. Так, как должно. Как написано. Как предсказано. Просто, нужно подождать. И солнце обязательно выглянет. И, действительно, сквозь тучи пробиваются лучи солнца, опускаясь на мокрый асфальт… Сережа следит за ними взглядом, и натыкается на мужскую фигуру, что идёт по дороге. Ровная спина, кожаная куртка, очки… Как бы он хотел, чтобы так выглядел Дима. Почему? За это время, пока тот был с ним, в палате, мужчина почувствовал в нем что-то такое родное… Такое близкое. Да, было страшно обжечься снова… Но, правда, хотелось, если и обжигаться, то красиво. Вдруг в дверь легонько постучали. И Матвиенко знал, что это Позов. Почему? За эту неделю он выучил, как кто стучит. Медсестра настойчиво и громко, как звуки контрабаса, Позов легко и непринужденно, как звук дождя по крыше, а Павел Алексеевич… Тот в принципе без стука входит, но с фразой: «Сергэй». — Заходи, Дим, — ответил он, побаиваясь поворачиваться. — Привет. О, ты стоишь… Мужчина, перебарывая внутренне кошмар и ужас, собрав себя в руки, повернулся и...