Слезы твоей скрипки

Сережа стоял напротив, подняв руки. И Дима поражался тому, что раньше этого не заметил… А как «это», в принципе, можно заметить? На боках, вдоль всех ребер, было несколько старых белесых шрамов, вперемешку с которому соседствовали круглые маленькие шрамы… — Это… — несмело попытался Дима, но Матвиенко не дал ему закончить. — Нравится? — Откуда это? — Что, Дим, думаешь, я не без греха? Я — гей. И всегда им был. И буду. Я не ты. У меня не получается так искусно играть на публику. — Откуда? — Зачем тебе знать? — опуская руки, спросил Сережа, отворачивая лицо. Но ответа не последовало. Дима в пару шагов преодолел расстояние, и за это время понял, почему никогда не замечал этих шрамов. Сережа никогда не поднимал так открыто руки. Во время готовки на кухне, когда мужчина стоял спиной, это закрывалось руками и кожа так не натягивалась. А вчера, во время секса, да и с утра… Дима был занят другим. Сейчас же, когда мужчина поднял руки, кожа, словно перетянутая струна, обнажила все дефекты. Подойдя вплотную к скрипачу, Позов чуть отодвинул правую руку мужчины, и провел пальцами по длинному шраму. Казалось, что его резали. — Зачем тебе знать? — Обречённо спросил тот. — Я хочу знать… — Знать? Что знать, Позов? — Вспылил тот. — Знать, как можно измываться над тем, кто действительно любит тебя? Знать, какого этого, когда все делают так, чтобы никто больше не видел этого, но так, чтобы память никогда не заставила себя забыть? Знать, как сигарета касается кожи и какой запах обожжённой плоти? Знать, что такое заляпанные кровью простыни… Каждая фраза, словно отравленный дротик впивались в сознание Позова, заставляя все это представлять. Под конец своего монолога голос Серёжи поник окончательно. Казалось, что в нем не осталось ни сил, ни веры, ни воли к жизни. — Сереж… — Тихо начал дирижёр, осторожно касаясь его запястья. — Расскажи мне… И тот рассказал. Рассказал про первого, и на тот момент, единственного, которому открылся, которому доверял. С кем было все: и страсть, и нежность, и любовь. Правда, последняя была, как позже выяснилось, однобокая. Только Матвиенко и любил. Но любил так, что прощал все: и обиды, и слова, которые в порыве гнева адресовались ему, и удары по самолюбию, а потом и по телу. Почему не ушел? Золотая клетка затянула так, что выбраться не получалось. Затянули извинения, надежды на то, что все изменится, ведь просто, казалось, нужно было подождать. А чего? Даже скрипач не смог ответить. Просто хотелось любви. И он любил, ему позволяли, в ответ задаривая вниманием, нежностью… Замаливая этим все. И он прощал. Но его — никогда. Ему не прощались взгляды и разговоры. Даже по телефону. И отсюда и ожоги от притушиных о тело сигарет. И порезы. Только позже Сережа расскажет, что это был не нож… Это был хлыст. Один ровный удар, и нежная незащищённых кожа не выдерживала. А потом… Потом он просто надоел. Как старый потрёпанный временем плюшевый медведь у избалованного ребенка, которому купили новую игрушку. Серёжу просто выставили из дома, вышвырнув на лестницу сумку с вещами и многострадальную скрипку со словами: «пошел вон». Сережа рассказывал и рассказывал. А голос порой дрожал, проглатывая скупые слезы обиды и злости. А Дима сидел на кровати, слушал, и видел каждую деталь той жизни, о которой так озлобленно вспоминал мужчина. Ночь, подъезд и стук кофра со скрипкой о плитку. Теперь Позов понимал, почему большинство произведений, которые играет скрипач — истошно кричащие о помощи. Они все плакали, вместе со струнами скрипки, заменяя крик самого мужчины. История закончилась, но оба продолжали молчать. Словно, каждый сам переваривал внутри все, что только что один услышал, а другой снова пережил. Каждое слово Серёжи клеймом засело в голове дирижёра. — Вот и все… — сквозь тишину сказал Матвиенко, отворачивая лицо. — Поэтому я и спрашиваю, зачем это все? — Ты боишься повторения? — Смотря в одну точку спросил Дима. — Я не допущу повторения, — отрезал тот. — Я не позволю его допустить… — Позов, вот ответь мне. Почему ты никогда не говоришь о своей ориентации? — А зачем? Чтобы все что-то с этого поимели? Сплетни? Должности? Новости? Зачем мне это? — Тоже косяки? — О, не лезь ко мне в душу. Заблудишься. — Фонарик дашь. Рассказывай. — А что тебе рассказать? Историю про то, как я влюбился в парня в школе? Про то, что нам это жизнь сломало? Про то, что ему пальцы переломали, просто ударив молотком? Трижды. По каждому… То, что его сделали крайним? И я ему жизнь сломал? Или то, что моя жизнь после его появления изменилась? Про что из этого тебе подробно рассказать? — Этот парень… — Сережа уже собирался сказать имя, но Дима его перебил. — Да, это Паша. Павел Алексеевич. Мы остались друзьями. Хорошими друзьями только потому, что выбрались из этого дерьма вместе. — А он… — У него прекрасная жена и дочь. Он старается не вспоминать ту историю. — Как же вы общаетесь? — Как? Просто. Просто Ляся… Лейсан, — пояснил Дима, поймав непонимающий взгляд. — Она — моя хорошая подруга, ещё с детского лагеря. И когда мы с Пашкой и его пальцами попали в больницу, она проходила практику от колледжа. Мы как раз одиннадцатый заканчивали… Вот, после этого они вместе. — И Лейсан… — Знает все. Но… Я не знаю, как она с этим знанием живёт. — Он ее любит? — Любит. И в номере снова повисла тишина. Каждый снова начал думать о своём. Казалось, что между ними теперь что-то поменялось. Что-то стало другим. Очевидно, что-то решив для себя, Позов встал с кровати, и со спины подошёл к, отвернувшемуся к окну, скрипачу и обнял, прижавшись со спины. Уткнувшись носом в сильную шею, Дима лишь улыбнулся. — И что ты ржешь? — Фыркнул Сережа, тоже улыбаясь. — Просто… — Эх, Димка, все у тебя просто, — и Матвиенко обхватил пальцами предплечья, что лежали на его ключицах. — Теперь… У нас? — Нас? — Нас… — Нас… — Повторил тихо-тихо тот, прикрыв глаза. Развернув Матвиенко, Дима посмотрел в темные глаза, и медленно, словно впервые, прикоснулся к приоткрытым губам в несмелом поцелуе. Это было так трогательно, так осторожно, словно ребенок, которые впервые взял в руки заветный инструмент из своей мечты. Этот поцелуй был наполнен целым спектром эмоций: нежность, несмелость, страх, страсть… И этого им было достаточно…

***

— Позов, мать твою, — громогласный крик из ванной заставил мужчину подпрыгнуть на месте. — Где полотенца? — Там… — Ответил Дима, застенчивая манжеты. — Да? Ты серьезно? Иди и покажи, — прорычали из душевой. — Если я приду, то мы не уйдем, — усмехнулся мужчина, заметив в зеркале те самые полотенца, которые моекрым комом валялись на прикроватной тумбе. — Хорошо… — прорычали снова. И все затихло. — Я тебя предупреждал, — с этими слова Матвиенко вышел из ванной комнаты. Да, в чем мать родила. Проследив за мужчиной взглядом, Позов лишь усмехнулся. — Что? — Спросил Сережа, вытягивая одно из полотенец, и вытирая оставшиеся капли, что соскальзывали по смуглой кожу. — Ничего… Хотя, знаешь, я был бы не против и дома наблюдать такую картину. — Позов, вы — озабоченный. — Матвиенко, — в ответ кинул тот, смачно шлепнув по поджарой голой заднице. — А вы — провокатор. — И это не смешно, — предупредил тот. — Не смешно. Потому что нам выходит через двадцать минут, а ты возбуждаешь. — Не я. — А кто? — Ты в зеркало посмотри, и ответь, кто не принес полотенце мне. — Ладно, — сдался дирижёр. — Одевайся… Нам пора… Через двадцать минут из дверей гостиницы вышли и сели в такси двое мужчин. Один в темно-синем костюме, другой в угольно-черным. И смотрелись они очень колоритно в опускающихся сумерках старого города.