4. Полурукав
20 июня 2017 г., 00:30
Кушетка превратилась в обычное кресло. Теперь Гарри сидел чуть ниже, и Снейп досадовал — с такого ракурса придется разглядывать только макушку и уши, торчащие из-под волос.
— Здесь и дальше, — говорил Гарри, поглаживая его руку на сгибе локтя, — может быть очень неприятно. Особенно тут. Много нервных окончаний, сухожилие, кость.
Палец ткнул в какую-то точку, и Снейпу понадобилось усилие, чтобы не вздрогнуть от прошившей насквозь боли.
— Вот видите, — вздохнул Гарри. — И мы опять будем много прокрашивать, заливать контур, как раньше. Постарайтесь не закрывать глаза. Можете говорить со мной, если хотите. Так вы сможете отвлечься, и тогда дурных воспоминаний не будет.
Сам того не зная, он выдал Снейпу карт-бланш. Ради этого стоило стерпеть любую боль.
Машинка жужжала, уже знакомая монотонная боль постепенно вползала в сознание, вихор на затылке медленно раскачивался в такт движениям руки, и Снейп начал разговор. Только чтобы вновь не уплыть по мутной реке прошлого.
— Почему так получилось, Гарри? — он спросил вовсе не то, что хотел. — Почему в голову лезет то, что в здравом уме я предпочел бы забыть?
Тот не прекратил терзать его кожу и, не поднимая глаз, заговорил:
— Если бы это была… ну, скажем, небольшая ящерка или пара букв, поверьте, вы бы не успели ничего почувствовать. Ерунда, полчаса работы, как визит на осмотр к дантисту — приятного мало, но необходимо. А вот когда так — долго, медленно, по всей поверхности… Клиенты часто впадают в транс. Может померещиться разное, или в голову лезет всякая дрянь. Или фантазируют, возбуждаются.
И вот тут Снейп ввернул фразочку про жену сапожника. Откуда, мол, вы можете знать, если ваше тело чисто, как белый лист? Он солгал лжецу — лист был цвета светлой карамели, с едва заметной полоской над краем полотенца, где легкий оттенок загара переходил в белизну.
Ухо меж черных прядей стало пунцовым, но голос не дрогнул:
— Вы же не знаете, может, у меня вся задница разрисована?
— Сомневаюсь, — пробормотал под нос Снейп.
— Кому-нибудь другому я предложил бы проверить. Но вы откажетесь, поэтому не стоит и пытаться.
Снейп с трудом сдержал широкую усмешку, а Гарри продолжал механически орудовать машинкой и салфеткой, рассуждая под нос:
— Не думайте, что ваши реакции — что-то особенное. Это рефлекс, отклик от тела и мозга. Я не заблуждаюсь на этот счет. И сам иногда… вы точно заметили.
— С вами-то все ясно, Гарри. Вы молоды, по-видимому, чувственны, и — по вашему же признанию — лишены личной жизни. Но я…
— А вы хотите дать всему определение, Северус? Извольте. Татуировка — процесс интимный, очень личный, он задевает что-то глубоко внутри. Особенно у клиентов. А я… говорят, это приходит с опытом... Пока мне не всегда удается воспринимать людей как кусок чистого холста. Иногда… ну, знаете… когда вибрации совпадают… Ничего удивительного — пациенты влюбляются во врачей, художники в моделей, ученики в учителей. Некоторые влюбляются в тату-мастеров. Или просто хотят их, потому что не менее чувственны и открыли для себя новые ощущения.
— Одно время я преподавал, Гарри, — фыркнул он. — Смею уверить, ученики в меня не влюблялись.
— Откуда вам знать? Разве кто-то признался бы в подобной страсти? Всё фигня, работаем дальше! — слишком громко закончил он и втопил педаль в пол.
Новый термос, купленный сегодня в «Теско», прекрасно справился с задачей — кофе остался горячим. Уже вошло в привычку, что во время перерывов они не разговаривали. Гарри включал оставленный на время работы телефон и то и дело выбегал на улицу в одной пропотевшей футболке, чтобы бросить в трубку «запись на месяц вперед», «я надолго занят» или «простите, не интересует». Обычно Северус Снейп не подслушивал разговоры. Но если хочешь, чтобы тебя не услышали, следует понижать голос. Иначе постороннему придется выслушивать пререкания с неким Мэтью и наглую ложь о том, что ты прекрасно питаешься и не торчишь постоянно на работе, без запинки сказанную кому-то с редким именем Гермиона. Вот, кстати, и тема для беседы в самый отвратительный момент. Казалось, игла накручивает на себя каждый нерв, и если Гарри отнимет ее от кожи, то следом наружу потянутся тонкие, напряженные струны сухожилий, намотанные на металл.
— Гарри, почему вы выбрали эту работу?
— Каждый клиент об этом спрашивает.
— Так уж и каждый?
— Ага. Но вам я отвечу правду. Мне это в кайф. Наверное, вам сложно понять.
— Я понимаю.
— Вряд ли. Но это не важно. Сначала я боялся. Представьте, поставить метку на живого человека. Как будто… ну, связать его с собой. А потом сообразил: это совсем иначе. Словно помочь другому найти себя, дать ему то, что никто другой не сможет. Принести радость… И совершенно неожиданно оказалось, что я умею рисовать. Просто раньше времени не было попробовать.
— Радость через боль, — хмыкнул Снейп. — Странные у вас наклонности.
— Да разве ж это боль? — машинка стихла, Гарри запястьем поправил очки и взглянул ему прямо в глаза. — Мелочь, по сравнению с настоящей болью. Считайте это платой за право быть самим собой.
— Не замечал за вами подобной глубины суждений, — хохотнул Снейп и сразу спохватился. Он чуть было не проиграл эту схватку, признавшись, что помнит Гарри. — То есть вы слишком юны, чтобы понимать настолько сложные вещи.
— У меня было много времени на размышления, — горячее дыхание вновь коснулось раздраженной кожи, и звук возобновился.
— И что же, ваши друзья одобряют выбор? — это же не был откровенный намек? Нейтральный, ничего не значащий интерес. Любой мог спросить что-либо подобное.
Неожиданно рука с машинкой дернулась, и Гарри быстро перехватил левой ладонью предплечье рабочей правой.
— Мы редко видимся, — глухо сказал он. — Мои друг и подруга поженились три года назад. У них очаровательная дочь. Иногда мы встречаемся или созваниваемся. Странно, что вы спросили. Как раз сегодня я говорил с ней.
— Кажется, вы были влюблены в свою подругу.
— О нет, вовсе не в нее, — невесело усмехнулся Гарри. — На всякий случай: и в друга тоже нет. Просто мы… мы были всегда втроем. А потом вдруг — раз! — их двое и я. Я рад за них. На самом деле рад.
— И что же, вы с тех пор один?
— Ну что-о-о вы, — протянул нахал и почти уже не лжец. — Даже хотел жениться на сестре своего друга. Чтобы все вместе, чтобы одна семья. И думал, что влюблен.
— Почему же передумали?
— Это было бы нечестно. Она до сих пор обижена, она меня любила.
— Такого, как вы, сложно не любить, Гарри.
Тот остановил машинку, задрал на лоб очки и начал тереть салфеткой глаз.
— Я чем-то расстроил вас?
— Всё фигня, — ответил тот. — Удивительно, что это сказали вы.
— А что я?
— А я…
Машинка на столе зажужжала — нога случайно ткнулась в педаль, когда Гарри склонился и поцеловал свежую ранку на сгибе локтя. Провел губами вверх, прослеживая выпуклый узор подживших корочек.
«Сухими губами, — вдруг мелькнуло в голове у Снейпа, — татуировку нельзя мочить».
— Это то, о чем вы говорили, Гарри? — прошептал он, когда кончик горячего языка коснулся шеи. — Художник и модель?
— Нет, совсем другое, — выдохнул тот.
Северус Снейп не целовался… боги, сколько же лет?.. Крис?.. Да, с тех самых летних каникул. И Северус Снейп точно знал, что все можно сделать быстро, четко и довольно приятно. По взаимному договору или за условленную плату. Жадные поцелуи, дрожащие от страсти руки, прикрытые зеленые глаза и тихие стоны наслаждения в плату не входили.
— И вы еще говорили, что профессионал, — с насмешкой сказал он, когда Гарри отстранился.
— Не в этом деле, Снейп, не в этом.
Есть! В душе у Северуса Снейпа загудели фанфары, ударили барабаны и победно запели трубы. Лжец проговорился, сам того не заметив. Но пока Гарри прижимался к нему, одним движением перемахнув широкий подлокотник; пока он сидел на его коленях, упирался прочным доказательством возбуждения в его живот и терзал его губы, словно голодный зверь, и речи не было, чтобы уличить обманщика. Нет. Только не сейчас. Пусть бедра приподнимаются в такт глубоким выдохам. И пусть он чувствует через тонкую майку жар горячего тела. Пусть. Прекрасно, что зубы вцепились в круглый валик перчатки и стянули ее с пальцев. Великолепно, что лента сползла с волос, позволяя нахалу — Гарри — лжецу — Гарри, Гарри, Гарри — запустить в них пальцы. Северус Снейп не целовался двадцать пять лет. Северус Снейп не целовался никогда. Никогда до сегодняшнего дня. Никогда до сегодняшнего дня с бывшим учеником. Пусть узор останется таким, как есть. Ему наплевать.
— Как долго вы планировали притворяться, Поттер?
Влажное пятно неприятно остывало на брюках.
— Сколько хватило сил, сэр. Порекомендовать вам другого мастера? Думаю, Коллинз отлично закончит работу. Даже лучше, чем я.
— Перекурим внезапные откровения? — насмешливо спросил он, накинул пальто и вышел в ноябрьский вечер. Сигареты остались у Поттера.
Пришлось сначала воспользоваться очищающим, а затем прогуляться до магазина. Далековато, но запечатанная пачка «Лаки» в руках вернула способность мыслить. У ног разоблаченного лжеца уже собралась горка из трех обугленных фильтров.
— Прошу прощения, сэр, — сказал он.
Снейп протянул руку и разгладил подушечкой пальца едва заметную морщинку в уголке его губ.
— Не стоит так переживать, Поттер. Сами же говорили — процесс интимный, случаются казусы. Запишете в список забавных историй, будете потом развлекать клиентов.
— Нужно было оставить только контур, сэр. Тогда, когда я советовал. Я знал, что не удержусь.
— Вам не кажется странным обращаться «сэр» к тому, на чьих коленях вы кончили десять минут назад, и кто сам кончил вслед за вами? Вам все еще известно мое имя.
— Я не смогу сегодня работать, Северус. Простите. Может быть, завтра. Обернете руку сами?
— Хорошо.
Он вернулся в кабинет за рубашкой, немилосердно смял ее, сунув в карман, и прошел мимо так и не сменившего позу Гарри. К обгоревшим фильтрам прибавился еще один.
— Завтра в полдень, — сказал он.
— В полдень, — повторил Гарри.
Не стоило таиться и отходить подальше. Аппарировать можно было прямо из-под носа. Он знал, совершенно точно знал, что вернется. Завтра, послезавтра и столько раз, сколько будет нужно. Новый Поттер ничем не раздражал нового Северуса Снейпа. Напротив, каждое воспоминание о нем прошивало насквозь от ноющего локтя до поджавшихся яиц. Прямо через мозг, который на сей раз отказывался критично осознавать реальность.
***
— Что скажете об отваре зверобоя, профессор Снейп? — Что вы слишком любите ролевые игры учитель-ученик, Поттер? — он был шокирован вопросом с порога. — Успокоительное, я целый литр выпил. Мы закончим этот этап и сделаем перерыв, хотя бы на день. — Как вам угодно, Поттер. — Вам тоже известно мое имя. Снейп кивнул и быстро занял место в кресле. Столик уже стоял рядом, и Гарри немедленно уткнулся в его руку, стараясь не встречаться взглядом. В этот раз было очень неприятно. Ничего такого, что напоминало бы Круциатус, но Гарри как специально вбивал светлую краску глубже, проезжаясь по уже вспаханной коже иглой. Символ каленого золота на локте почти вышиб у Снейпа стон настоящей боли. Счастье, что Темный Лорд не был так силен в анатомии. Не стоило об этом вспоминать — все осталось в прошлой жизни. В этой была рука, словно закованная в черную узорную броню, какое-то обиженное сопение Поттера над очередной пиццей и странная мысль: этому другому Поттеру — просто Гарри, этот Северус Снейп — Северус, позволит многое. Слишком многое и чересчур новое для того, чтобы отказаться. Чуть ниже локтя собрался пучок трепещущих листьев, Гарри отбросил машинку так, что она с треском врезалась в стенку шкафа. — До послезавтра, — процедил он, все еще не поднимая глаз. — Дайте сигарету По… Гарри. Снейп уже наловчился заворачивать руку в тонкую липкую пленку, придерживая валик локтем. — Прошу вас, Снейп, не думайте обо мне слишком плохо. Работы осталось на два дня, я справлюсь. Потом вы просто забудете сюда дорогу, и все будет отлично. Забавная история. Всякое случается. Тот уговаривал сам себя, и Снейп это понял. Позволить Поттеру выиграть, справиться с собственными эмоциями, когда он сам дрочит, как подросток, вспоминая его руки и губы? Ну уж нет. Жесткие пальцы вцепились в круглый упрямый подбородок, вздернули голову, и он сам прикоснулся к нежным, непозволительно четко очерченным губам. Раздвинул их языком, проникая внутрь, и с удовольствием отметил, что Гарри опустил ресницы и рвано выдохнул через нос. Тихий стон сам родился в горле и вырвался наружу. Неконтролируемый, глубокий, новый. — Я вернусь, Гарри. Удачных выходных. Тот так и не открыл глаз.
