Banjaxed

— что для тебя свобода? — спрашивает питер. они лежат на кровати, голые и расслабленные. на фоне играет далекое, еле различимое радио, а питер выдувает круги в потолок. киллиан долго думает. он знает ответ, но он сомневается. в первую очередь, сомневается в своем мнении, а не в своих словах. питер, словно чувствуя, подталкивает его: — твоя свобода, джонс. киллиан говорит: — океан. он ложится на бок и смотрит на пэна. — по-молодости я работал на судне матросом. проработал чуть больше трех лет. вот-вот и впереди уже маячило будущее боцмана. — киллиан улыбается. — жизнь казалась мне беспечной и легкой, несмотря на то, что из развлечений оставались только морские города: seamen’s, в котором первая треть уходит на алкоголь и травку, а вторая на казино, и manila, где остатки полностью спускаются на «жен». Но я любил сидеть по-вечерам перед теликом, смотреть филиппинские вестерны и утирать с шеи морской бриз. любил, пошатываясь, вставать на берег. а уйти в открытый океан, будучи капитаном своего судна — что может быть лучше? стать капитаном — это стать бесстрашным, полным веры и надежды. и я все еще думаю, что только там, в бескрайнем океане, среди неутихающего шепота волн и поющих звезд ты познаешь ценность мира. понимаешь, что важно, а что нет. чувствуешь, кем являешься сам. но потом я ушел. киллиан долго молчит, пытаясь подобрать слова. — когда встретил ту, которая давала мне чуть больше, чем просто свободу. я любил ее. он машет рукой, словно прогоняя мысли и свои слова. сжимает шею и выдыхает. — но это все в прошлом. как и мореплавание. питер уже давно перестал баловаться с сигаретным дымом, но все еще продолжает смотреть в потолок, не двигаясь. — если бы у тебя был шанс, — говорит он, — пойти моряком еще раз, ты бы пошел? киллиан прикусывает большой палец и смотрит на дома за окном. — наверное. но я не уверен, что пригоден для этого. кому в океане нужен однорукий, слабохарактерный алкоголик? питер думает, что киллиан слишком самокритичен, когда они остаются наедине. киллиан думает, что это трезвость. — только поэтому? — питер поворачивает голову и смотрит на киллиана, — а по земле не будешь скучать? джонс знает, к чем он ведет. признается: — я бы с радостью от нее сбежал. они хмыкают одинаково — горько и понимающе. потому что оба знают: если киллиан вновь взойдет на палубу, то больше с нее не сойдет. — а для тебя? пэн удивленно вскидывает брови. жмет губы и шмыгает. — я еще сам не разобрался. — то есть? — я не знаю, где граница между свободой и заточением. иногда я считаю ограничивающие вещи свободой. иногда я понимаю это. иногда нет. к примеру, — он посмеивается, — я долгое время считал свободой наркотики, потому что я мог летать и видеть мир. но потом я попробовал соли и узнал о зависимости. киллиан задумчиво оглаживает чужой живот, впалый и мягкий. питер прикрывает глаза, отдаваясь ощущениям. — а если попытаться не понимать? — а яснее? — чувствовать, пэн. попробуй чувствовать. не ты ли меня этому учил? питер ухмыляется. — тогда я знаю три вещи, — он смотрит на киллиана, — полеты, улицы и ты. — я? — ты. киллиан берет пачку и вытаскивает две сигареты. — прямолинейно. — ага. — но честно. — точно. питер тянется и поджигает обоим. смотря на подрагивающий огонь зажигалки, киллиан думает, что все чаще чувствует в питере странное, душераздирающее, всеобъемлющее пламя — пламя хаоса, пламя, которое называют самоуничтожением. иногда киллиан почти видит его, выжигающее глаза, точно нимбы ангелов, божественный свет. он ощущает его плевки, бьющиеся в венах под кожей, когда целует питера в шею, в запястья или в его грудь — оно бьет самого киллиана, закрадываясь под череп. это безумие убивает его, убивает их обоих и киллиан начинает понимать, чем пэн привлекает людей настолько сильно: фанатически и всецело. иногда киллиану очень больно, потому что он до нервного тика, до жжения на языке хочет сказать ему, чтобы до хрипа и ненависти: — иди и убей кого-нибудь, не то ты убьешь себя. киллиан припадает к шрамам на его груди и запястьях, целует так, будто ожидает, что они вот-вот исчезнут, стоит поцеловать по сто раз каждый. после сотого поцелуя они остаются и киллиан верит, что хватит тысячи. питер отбивается и всем своим видом показывает, что не хватит и вечности. киллиан ненавидит себя еще больше, потому что понимает: ему нужно принять питера таким, какой он есть. даже если тот, в конечном итоге, приведет их обоих к петле. киллиану давно стоило бы смириться с тем, что светлое и спокойное будущее ему не светит. самое ужасное в этом другая вещь — джонс и сам не готов к этому будущему. поэтому он начинает чувствовать в себе такое же пламя. в эту ночь киллиан сам себя проклинает возмедием, потому что стоит в одиннадцать вечера у двери ванной и прислушивается. он надеется на что угодно: на дрочку, звонки, наркотики или предательство. что-то в питере шептало ему ворваться внутрь, настолько, что киллиан почувствовал это из кухни. но теперь он стоит тут, как глупый ишак, и не знает, что делать. взять с поличным хуже всего только самого себя. киллиан ожидает чего угодно, но не приглушенных рыданий. потому что есть вещи, страшнее лезвия или зависимости: это плач, в которых нет слез. как яма, в которой нет дна. и в которую ты уже упал. спустя полчаса он улавливает металлический, крошечный стук о керамику. киллиан, кажется, начинает понимать. поняв полностью, он уходит за остатками рома. в эту ночь киллиан сквозь вязкий и пустой сон различает сиплый шепот питера и не знает, явь ли это. его тело начинает гореть, точно в лихорадке. — ты все время пытался потушить его. лил на него литры воды, лил и лил. но ты не учел одного, капитан. он чувствует, как сжимают обрубок кисти. — это была не вода. горькая усмешка у шеи. — а бензин.