В гляделки с бездной

      Гермиону укутало пледом уютного тепла. В нем тотчас растворились разбитость и усталость, растаяли напряжение и тревоги. Тело наполнилось бесконечной легкостью, будто Гермиона, как атлант, держала на плечах целый мир, а теперь его сняли. Какое же это блаженство — не принимать решений, не чувствовать ответственности, быть безвольным перышком на ветру и ждать лишь мягкого дуновения, что подхватит тебя!       Словно сквозь туман до нее доносился голос Малфоя:       — Где-то на четвертом курсе я придумал себе развлечение: когда ты сильно раздражала, я представлял тебя без одежды. Особенно эффектная картинка получалась, когда ты разглагольствовала, задрав нос к потолку, или подпрыгивала на месте, махая рукой, словно тебе приспичило в туалет.       В пустой голове прозвучал приказ: «Раздевайся», и Гермиона с готовностью принялась расстегивать мантию. Вскоре та отправилась на пол и пришел черед кофты, но тут уютное тепло вдруг пропало.       Гермиона немедленно убрала руки от пуговиц и, тяжело дыша, уставилась на Малфоя.       В школе её преследовал один кошмар. Мелкие детали менялись, но общий сценарий все время повторялся: Гермиона всегда была в подземелье, на зельеварении, и урок всегда вел Снейп, даже на шестом курсе, когда должность преподавателя уже занял профессор Слизнорт. Гермиона, как обычно, вызывалась ответить на какой-то вопрос по теме, Снейп — не как обычно — не игнорировал ее вытянутую руку, и Гермиона поднималась из-за парты, преисполненная радостного возбуждения… очень быстро сходившего на нет под гогот и улюлюканье слизеринской половины класса. Гермиона нервничала, не понимая причины веселья, сбивалась, путалась под ничего не выражающим взглядом учителя и оборачивалась на несносных однокурсников: те тыкали в нее пальцами, покатываясь со смеху. В смятении Гермиона искала поддержки у гриффиндорцев, но те лишь смущенно отводили глаза, а некоторые и вовсе хихикали. Тут в ее голову начинали закрадываться подозрения: может, она умудрилась посадить на мантию пятно или какой-нибудь шутник приклеил к ней дурацкую записку? Но, осмотрев себя, ни пятна, ни записки она не обнаруживала, как и, собственно, мантии. А также школьной формы и нижнего белья.       Неудивительно, что ей так часто снился этот кошмар, если Малфой постоянно раздевал ее глазами. Его взгляды, должно быть, посылали импульсы ей в мозг. Хорек озабоченный.       Хотя с «озабоченным» она погорячилась. Просто гнусный и завистливый. Кого-то другого после такого признания смело можно было бы обвинить в непристойных фантазиях, но не его. Малфой делал это исключительно ради того, чтобы поизмываться над ней, пусть только в своем воображении — там, где Гермиона не могла дать отпор, — расквитаться за то, что она, маглорожденная, опережала его практически по всем предметам.       — Никак я все-таки заставил тебя замолчать? — он склонил голову набок.       — Ну ты и подонок, — с чувством сообщила она.       — А нет, показалось. Империо!       Руки вернулись к прерванному занятию, но на этот раз вместе с голосом, отдающим приказы, в голове возник еще один — тоненький, еле слышный, но назойливый, как комариный писк: «Остановись!». Гермиона нахмурилась. Голос мешал ей наслаждаться невесомым теплом и как следует сосредоточиться на поставленной задаче.       Кофту она расстегивала неоправданно много времени, но все же та присоединилась к мантии на полу.       — Второе предупреждение, Грейнджер, — Малфой взмахнул палочкой, прекращая действие заклятия.       Гермиона обхватила себя руками и до скрипа стиснула зубы. Чего-то подобного она ожидала и боялась тогда, у озера, после слов Малфоя о «шоу». Слава богу, сейчас Гарри и Рона не было рядом.       «Да, они сейчас рядом с Пожирателями и Волдемортом».       Она решительно вздернула подбородок, но под долгим красноречивым взглядом ясно увидела себя со стороны: полуголой в той самой позе — «задрав нос к потолку», — и уже не так решительно подбородок опустила. Малфой усмехнулся.       — Для кого этот спектакль? — как можно спокойнее спросила она. — Здесь нет Гарри, которому ты якобы мстишь, издеваясь надо мной.       — Знаешь, я почти надеялся, что ты заговоришь, — он чуть сощурился. — Мне любопытно, насколько я был далек от истины в своем воображении. Империо! Кстати, мне стоило сказать тебе раньше — второе предупреждение… — Она завела руки за спину, нащупывая застежку лифчика, и Малфой замолк.       «Не смей, курица! Хоть с кроссовок начни!» — настырный голос всё зудел, и Гермиона, оставив в покое лифчик, нагнулась развязать шнурки. Ей было велено раздеться, а в каком порядке — не уточнялось. Почему бы и не начать с кроссовок?       — …было последним, — закончил Малфой.       Разувшись, она собралась заняться джинсами, но комарик снова влез:       «Носки — тоже одежда! Борись уже!»       Когда Гермиона отцепилась от пуговицы на поясе и задрала колено, стягивая носок, Малфой заметил:       — Ты сопротивляешься.       «Если бы».       — Десять очков Гриффиндору. Грюм хорошо тебя обучил. Хотя нет, постой, это был Пожиратель. Забавное, наверное, чувство, да, Грейнджер?       «То, как этот Пожиратель превратил тебя в хорька, было еще забавнее».       Гермиона успешно избавилась от носков и вернулась к ширинке. Никогда еще спустить «молнию» не было так трудно, та жадно вгрызалась в бегунок, и он застревал на каждой паре зубцов.       Малфой прекратил комментировать процесс, и, стаскивая джинсы, Гермиона слышала лишь беснующийся в дальнем уголке ее сознания голос:       «Курица! Овца покорная! Остановись!»       Она высвободилась из штанин и снова потянулась к застежке лифчика, но пальцы замерли в дюйме от нее и не желали двигаться.       «Продолжай».       Этот голос звучал намного приятнее и не обзывался, ему хотелось подчиняться.       Пальцы справились с крючками, и лифчик пополнил ряды павших предметов одежды.       «Молодец! Продолжай доказывать, что Малфой сильнее тебя».       Взять последний рубеж оказалось сложнее всего: руки пытались стянуть и натянуть трусы обратно одновременно, и те слегка ерзали по бедрам туда-сюда. Гермиона закусила губу, сосредоточенно сражаясь с упрямым нижним бельем.       — Тебе помочь?       Она почти не узнала голос, он стал немного ниже, но предложение пришлось весьма кстати — руки наотрез отказывались сотрудничать, а трусы нужно было снять. Она кивнула, не отвлекаясь от своего важного дела:       — Помоги.       Послышался какой-то сдавленный звук и шуршание плаща, но, когда она подняла глаза, Малфой, вопреки ее ожиданиям, не приблизился, а, наоборот, переместился еще дальше от нее.       Если не собирался помогать, зачем спрашивал?       Зато комарик после ее ответа, кажется, потерял дар речи, и трусы наконец поддались. Она спустила их до колен, дав соскользнуть на землю, переступила и снова подняла взгляд на Малфоя. Его взгляд, впрочем, встречаться с ее собственным не торопился, заблудившись где-то внизу.       Она купалась в ощущении восхитительной пустоты, предвкушая новые распоряжения, но тех не последовало. Волна тепла схлынула, выбросив Гермиону в холодный погреб.       Вот только холодно ей не было. Лицо пылало жаром, в глазах вскипели слезы.       Первым ее побуждением было малодушно схватить с пола что-нибудь из одежды, но она взяла себя в руки, буквально: закрылась ими — одной поперек груди, другую спустив между ног, — словно позируя для шедевра Боттичелли. Теперь Малфой смотрел в ее глаза, и Гермиона надеялась — видел там только ярость.       Она ждала уничижительных реплик, оскорблений, колкостей о ее уродливости.       Она не питала иллюзий насчет своей внешности: Гермиона никогда не была красавицей — с этим взрывом кудряшек на голове, ничем не выдающейся, во всех смыслах, фигурой и непримечательным лицом, — хотя и могла притвориться ею, если давала себе труд уделить кучу времени на такое бесполезное занятие. Чего предпочитала не делать — вовсе не потому, что была начисто лишена женского тщеславия, как, несомненно, полагали особы вроде Лаванды Браун, за глаза называя ее «синим чулком»; ей, как и другим, было приятно нравиться парням, но только в своем настоящем, естественном, облике, а не в том, который являло зеркало после долгих ухищрений. Девушка в отражении была, безусловно, красивой, но совершенно чужой. Незнакомкой, не Гермионой Грейнджер.       Нынешний ее облик был естественнее некуда, и ничего ей сейчас не хотелось меньше, чем казаться привлекательной в глазах одного отдельно взятого парня. Ей не нравились эти глаза — темные, когда у него не было причин для злости. Ведь он добился своего — она молчала. Голос обязательно предал бы ее, дрогнул, продираясь мимо комка в горле.       Но Малфой тоже молчал. Все еще нацеливая на нее палочку, он отступил в тамбур и взялся за дверь. Гермиона уже наивно понадеялась, что он так и уйдет, не проронив ни слова, но напрасно. Может, он счел ее не до конца униженной, не отыскал нужной эмоции в ее мокрых глазах. А может, просто иначе не умел: это было в его природе — пнуть уже поверженного врага.       — Ты беспокоилась, что Поттер пропускает представление? Не волнуйся — я пошлю ему склянку с воспоминанием. Может, он и с дружком поделится, то-то праздник у Вислого будет — когда еще он голую девчонку увидит?       Гермиону затрясло от стыда и гнева, и слова сорвались с языка, торопясь обогнать дрожащие на ресницах капли:       — А с чего ты взял, что он не видел? Рону не нужно применять Империус, чтобы девушка разделась. Ему не нужно заставлять. Он, в отличие от тебя, мужчина.       Малфой замер в дверном проеме — расплывчатым силуэтом из-за пелены глупых слез, и Гермиона раздраженно моргнула, давая им скатиться вниз. Удивительно, как только они не испарились с шипением, едва коснувшись ее раскаленной кожи.       Теперь она отчетливо видела Малфоя, но ничего не могла прочесть на его непроницаемом лице. Обманчиво спокойно он шагнул в погреб и прикрыл за собой дверь. Аккуратно прикрыл, не хлопнул, почему-то это пугало больше всего, и Гермиона вздрогнула от щелчка замка — была какая-то окончательность в тихом безобидном звуке.       — Ты и правда не умеешь закрывать рот. Да, Грейнджер? — голос Малфоя тоже звучал тихо, но совсем не безобидно.       Она умела. Вот сейчас, когда она так остро нуждалась в каких-нибудь очень правильных словах, в голове звенела пустота, словно от его Непростительного заклятия.       Страх заворочался в животе клубком холодных змей.       Из-за заостренного лица Малфой всегда напоминал ей крысу или какого-нибудь мелкого хищника, недаром прозвище «Хорек» намертво прилипло к нему, но сейчас она бы скорее сравнила его с птицей. Крупной хищной птицей с острым клювом и точно замороженным, немигающим взглядом.       Малфой сделал шаг в ее сторону, и Гермиона отступила назад не раздумывая. А когда этот жуткий взгляд прекратил гипнотизировать ее и лениво пополз вниз, она оставила все попытки сохранять видимость хладнокровия — присела, схватила с пола мантию и вскочила, прижимая ее к груди как щит.       Тишина давила, Малфой продолжал молча приближаться, и Гермиона пятилась, пока не уперлась спиной в каменную стену. Нужно было что-то сказать, что угодно, только бы нарушить гнетущее безмолвие, прервать это бесшумное приближение охотника к добыче.       — Малфой…       Имя едва прошелестело в словно сгустившемся воздухе, но Малфой остановился.       — Боюсь, я был ужасно неучтив, а ведь собирался показать тебе пример хороших манер, — проговорил он с издевательской любезностью. — Это так невежливо с моей стороны — оставаться в одежде, когда дама раздета, — он расстегнул застежку на плаще.       Гермиона выпрямилась, прекратив вжиматься в стену так, будто рассчитывала стать бесплотной и просочиться сквозь нее. Малфой говорил и делал очень тревожные вещи, но от привычной издевки в его голосе ей сразу стало легче дышать. Этого Малфоя она знала. Малфоя, предпочитавшего бить словами и с безопасного расстояния. Он не собирался нападать. Трогать ее. Она вспомнила его лицо во время их «поцелуя» — Гермиона была ему противна не менее, чем он ей. Он просто снова пытался ее напугать, он всегда был трусом, а трусам нравится видеть страх в других. Ну, она ему такого удовольствия не доставит. Больше. Он и так уже нагляделся на ее страх сверх всякой меры.       — Не нужно раздеваться, Малфой, — меня сегодня уже один раз вырвало, — напомнила она на случай, если он все еще думал приблизиться. — Довольно будет вежливо отвернуться и дать даме одеться.       «И огреть тебя чем-нибудь по белобрысому затылку заодно».       Верхняя губа Малфоя на секунду задралась, обнажив зубы, и он снова стал похож на хорька — обернись он сейчас им, шерсть на загривке наверняка агрессивно вздыбится.       Он высвободил из плаща левую руку и переложил в нее волшебную палочку, высвобождая правую.       — Но это только честно, Грейнджер. Я видел тебя, ты посмотришь на меня.       — Мне тебя видеть совсем не хочется, — заверила она. — И в одежде — тоже.       Он скинул плащ на пол и вернул палочку в правую руку, ни разу не отведя взгляда от Гермионы.       — А придется, — оскалился он. — Ты придерживаешься ошибочного мнения о моей половой принадлежности. Нужно разрешить это маленькое недоразумение.       Так вот от чего он так завелся: она задела его мужскую гордость, эго поцарапала.       — О, прости, не хотела ранить твои чувства — не думала, что они у тебя есть. Конечно же, ты мужчина, — успокоила она его и добавила: — Физически. Верю тебе на слово.       Малфой зло сузил глаза и поцокал языком:       — Тц-тц, Грейнджер, где твой дух исследования? — он расстегнул ворот рубашки. — Разве можно принимать на веру недоказанный факт?       — Чтобы доказать этот факт, тебе придется сделать нечто большее, чем раздеться.       Брови Малфоя прыгнули вверх, и Гермиона вспыхнула, осознав, как прозвучала ее фраза.       — Сделать нечто большее? — Малфой был весь внимание.       — Я имела в виду — сделать что-то достойное, а не то, на что способно и животное! Наличия половых признаков еще не достаточно, чтобы зваться мужчиной, Малфой. Нужно еще и вести себя соответствующим образом.       Он нехорошо усмехнулся, но зато прекратил раздеваться.       — А, этот твой любимый нравоучительный тон. Почти ностальгия. Словно в школу вернулся, — он смотрел на нее, поигрывая палочкой. — Не знаю, почему тебя считают умной и как ты умудрилась дожить до… сколько тебе, Грейнджер?       Гермиона подумывала промолчать, но ее вполне устраивал болтливый Малфой. Тут как с главными злодеями, пускающимися в пространные хвастливые монологи перед тем, как убить главного героя, — пока злодей говорит, герой живет.       — Восемнадцать, — сухо сказала она.       — Ты старше меня. Тем удивительнее твоя живучесть. Если учесть, в скольких передрягах ты уже побывала из-за своего дорогого Поттера. Тебе, наверное, очень везло или попадались необычайно снисходительные враги, если ты до сих пор не поплатилась за свой невыносимый характер. — Он склонил голову набок, окинув ее взглядом с макушки до пят и обратно, и Гермиона инстинктивно плотнее прижала к себе мантию. — Ты стоишь тут в чем мать родила перед вооруженным парнем, которому крайне несимпатична, и читаешь нотации?       Не то чтобы у нее обычно оставалось время на беседы с врагами — если не считать тет-а-тет с Беллатрисой, конечно. Как правило, общение сводилось к обмену заклинаниями с перерывами на лихорадочное обдумывание плана действий. Да и одно дело — несомненные враги, не заслуживающие иных аргументов, кроме Ступефая, а другое — тот, кого она знала еще недавно как школьного задиру: неприятного, скверного мальчишку, да, но все же ровесника, того, с кем ей уже случалось говорить, кого ей уже случалось отчитывать. Легко было вернуться к давно установившемуся между ними стилю общения, несмотря на то, что у скверного мальчишки явно съехала крыша.       — Ты только не расстраивайся, Малфой, но ты определенно не самый страшный из моих врагов.       Его лицо перекосилось в кривой улыбке, больше напоминавшей судорогу.       — О да, будь на моем месте другой, ты бы уже корчилась от боли и захлебывалась воплем. — Он помолчал, глядя на нее так, точно решал какую-то задачку. — Должно быть, ты тоже чувствуешь ностальгию, Грейнджер. Всё никак не расстанешься с прошлым, не уяснишь, что перед тобой уже не твой однокурсник и мы больше не в Хогвартсе. Тут нет учителей, чтобы защитить любимую подлизу, нет твоих гриффиндорцев, нет школьных правил — только мои. И чем раньше ты научишься им следовать, тем лучше. — Он снова помолчал и закончил вежливо: — Я помогу — научу тебя бояться меня.       От мягкого, очень цивилизованного тона, резко контрастирующего со смыслом произносимых слов, по коже разбежались мурашки, никак не связанные с низкой температурой.       — Зря время потратишь, — пробормотала Гермиона, ничуть не покривив душой.       Её незачем было учить. Она уже его боялась. Разумеется, боялась, она же не идиотка или сумасшедшая — он убил трех человек. Но она часто боялась, порой казалось, что постоянно — жизнь не скупилась на испытания и опасности. Конечно, она боялась, но, если бы страх мог заставить ее отступить, Распределяющая шляпа послала бы ее на Когтевран, а не Гриффиндор.       Внутренний голос ехидно заикнулся о том, как она не отступает перед страхом высоты, но Гермиона заткнула его, перечислив полеты, с которыми с честью справилась. Она летала на невидимом фестрале, в конце-то концов. Дважды. Секундное… хорошо, минутное замешательство на краю обрыва под шквальным ветром — еще не повод записывать ее в безнадежные трусихи.       — Чем больше времени я потрачу, тем хуже для тебя, Грейнджер, — тон Малфоя стал жестким. — Постарайся усвоить урок с первого раза. Мне не хочется его повторять.       Он вскинул палочку, и всё ее тело невольно напряглось, каждая клетка, казалось, заранее вскричала в ожидании Круциатуса, но вместо боли Гермиону вновь окатило умиротворяющим теплом.       — Мне не хочется тебя трогать, — развил Малфой свою мысль, — но поверь, я готов себя пересилить. Чего не сделаешь ради науки. Подойди, — скомандовал он и тут же поспешно добавил, скроив брезгливую мину: — Только не дыши на меня.       Гермиона опустила голову и приблизилась к нему, пару раз запнувшись по дороге, хотя смотрела исключительно себе под ноги. Те так и норовили заплестись друг за друга.       — А теперь дотронься до меня.       Она отцепила пальцы от мантии, чтобы исполнить приказ, и ткань съехала набок, удерживаемая лишь с одной стороны, а в сознании прозвучало уточнение, где именно нужно дотронуться до Малфоя.       «Дотронуться можно по-разному», — ожил неубиваемый комарик.       Рука Гермионы сама собой сложилась в кулак, но Малфой перехватил ее запястье, наставляя:       — Осторожно, Грейнджер. Бережно.       Ее рука расслабилась, и Малфой выпустил запястье, но снова поймал, как только Гермиона потянулась к его поясу.       — И поверх брюк. Их я смогу потом сжечь.       Ее пальцы покладисто спустились вниз и тронули покрытый тканью бугор.       «Всей ладонью».       Она приложила ладонь и с отстраненным любопытством ощутила, как бугор чуть дрогнул, точно живой. Второй голос тут же настойчиво предложил сжать это живое со всей дури и придушить к чертям, и Гермиона уже даже успела немного надавить, когда ее руке в третий раз не дали заниматься делом.       — Достаточно, — прошипел Малфой, отводя ее кисть. Он тяжело дышал, и следующая его фраза звучала рвано: — Думаю, ты уже… прочувствовала, насколько я… готов себя пересилить.       Гермиона повернула голову, по-прежнему избегая дышать на Малфоя, но так, чтобы не видеть, как топорщатся брюки между его ног. Теперь в поле ее зрения попала волшебная палочка. Малфой тем временем справился с дыханием.       — Когда я сниму заклятие, ты скажешь, продолжать ли мне урок.       Когда он снял заклятие, она метнулась к палочке в его руке.       Та была так близко. Малфой не потрудился отойти, прежде чем прервать Империус, и, похоже, ждал от нее именно этого действия, потому что начал двигаться еще до того, как ее рука взлетела вверх, окончательно выпуская мантию. Гермиона увидела, как едва изогнулись его губы, и ее снова поглотило невесомое облако безмятежности.       — Думаю, это было «да».       «Подлый крысёныш. Он всё подстроил!»       — Ты, кажется, порывалась снять с меня брюки? — Малфой шагнул назад, забирая ее личное пространство, и кивнул, отдавая приказ.       Гермиона опять потянулась к его поясу. Руки привычно не слушались, и она мучительно долго возилась, неловко вытаскивая кожаный хвост ремня. Малфой нависал над ней, и от его дыхания легкие кудряшки у ее лица шевелились и щекотали виски́.       Внутренний голос не преминул прокомментировать, что кому-то тоже не помешало бы дышать в другую сторону. А еще — принять ванну. И утопиться в ней.       — Тебе доводилось уже раздевать мужчину? — тихо поинтересовался Малфой. — Не чувствуется опыта.       Вопрос не вызвал непреодолимого желания ответить, так что Гермиона не стала отвлекаться: ремень наконец был расстегнут, и она взялась за пуговицу, отрешенно отметив, как провалился живот Малфоя под ее пальцами.       — Правда, Грейнджер, скажи, это твой первый раз? — его голос звучал немного простуженно.       «Империус не Веритасерум, кретин».       Не обращая внимания на грубое насекомое, Гермиона подняла взгляд на Малфоя; его лицо больше не казалось бледным и мертвым: на скулах выступили алые пятна, потемневшие глаза блестели.       — Это твой первый раз? — послушно сказала она.       Малфой моргнул, будто растерявшись. Губы его разомкнулись, но тут же сжались. Он прочистил горло.       — Я не могу заставить тебя ответить на вопрос, верно? Но ты там все слышишь, Грейнджер, — он пристально всматривался в нее, так, словно заглядывал прямо в тот самый, единственный обитаемый закуток ее пустой головы. — И тебе лучше ответить. Я же не зверь. Если у тебя еще никого не было, я тебя не трону. Обещаю. — Он сделал паузу. — Ты девственница?       — Да, — ответ моментально слетел с губ.       Брови Малфоя чуть дернулись.       — Это было быстро, — он провел кончиком языка по уголку рта и проговорил с деланой неуверенностью: — Даже не знаю… Ты легко могла соврать сейчас, чтобы я отстал. Верно? Но это ничего, Грейнджер, — успокаивающе прошептал он, склонившись немного ближе к ней, — я ведь тоже соврал. Я трону тебя все равно.       В погребе как будто стало темнее. А еще — тише. И холоднее.       Смолкло привычное уже фоновое гудение — ни одной едкой реплики от вздорного комарика. Крохотный своенравный комок сознания словно оцепенел под пригвоздившим его к стенке черепа взглядом, онемел от беспощадного шепота. Все так же безмолвно упрямый комок отмер, сжался на мгновение в плотный ледяной сгусток и стал пульсировать, распухая, каплю за каплей выдавливая из нее тепло.       «Ложись на кровать».       Туман в ее разуме медленно рассеивался, но тело все еще исполняло чужую волю, и Гермиона была заперта в нем беспомощным зрителем — смотрела страшный фильм про себя и никак не могла дотянуться до пульта, чтобы выключить.       Заторможенной куклой она добрела до кровати и села; развернулась, втягивая наверх ноги, оперлась на руки… и застыла. Пальцы впились в покрывало по обе стороны от нее так, точно хотели прорасти сквозь него дальше, в матрас, и обвить корнями.       Она не видела, как подошел Малфой — волосы сдвинулись по бокам милосердным занавесом, — но ощутила присутствие рядом — словно незримая тень упала на нее. Гермиона не знала, сколько он там стоял — казалось, бесконечно долго, но недостаточно: в конце концов тень обрела плоть — на плечо Гермионы легла ладонь. Малфой в первый раз дотронулся до ее кожи где-то, кроме запястья, и прикосновение это было таким же холодным, как мысли в ее голове.       Легкий толчок опрокинул Гермиону навзничь, и она увела взгляд в потолок, чтобы не смотреть на Малфоя. Но это не мешало его приказам достигать ее сознания.       «Лежи».       Дыхание ее давно сбилось с прежнего размеренного темпа и всё учащалось, пальцы сжались, сминая в кулаках покрывало. Внутри она сминала в кулаках всю свою волю, борясь с заклятием.       Скрипнули пружины, матрас просел под чужим весом, и бедра коснулась шероховатая ткань. Гермиона помнила эту ткань — она трогала ее. Чужая рука скользнула по ноге, и Гермиона стиснула колени, не давая их развести. Рука скользнула дальше, к внутренней стороне бедра, и надавила, но Гермиона упорно напрягала каждую мышцу. Она еще не набралась сил, чтобы напрямую ослушаться приказа и подняться — тело казалось чугунным, — но могла хотя бы делать то, чего ей не запрещали.       Опять скрипнули пружины, и Малфой загородил собой потолок.       — Я бы сказал, что впечатлен твоей способностью сопротивляться, но это глупо — ты ничего не добьешься и лишь навредишь себе, — он все еще говорил тихо, будто, повысь он голос, кто-то снаружи мог услышать и застать его на месте преступления. — Тебе надо расслабиться.       Краем глаза она увидела, как он вскинул руку, вторую, не ту, которую она никак не могла не заметить на своем бедре. Гермиона знала, что сейчас произойдет.       Одно движение волшебной палочки, и она полетит вниз.       Но теперь она попросит, она попросит не сбрасывать ее в пропасть.       — По…       Она не успела.       Новая теплая волна обрушилась на нее, вымывая холод вместе со страхом, и она забыла, о чем хотела попросить и зачем. Ее ничего больше не беспокоило.       Обмякнув, она безучастно наблюдала, как Малфой раздвигает ей ноги, как размещается между ними. Движения его были неуверенными. Таким же было его лицо. И Гермиона с вялым интересом отметила, что эта неуверенность уже не казалась деланой.       После короткой нерешительной заминки он посмотрел на нее, и взгляды их столкнулись.       «Закрой глаза».