В гляделки с бездной

      Хлоп-хлоп-хлоп.       Под лампой кружил невесть откуда взявшийся в погребе мотылек. Он нареза́л пару кругов и стукался в плафон, быстро-быстро мельтеша крылышками. Потом снова облетал лампу, и снова стукался. И снова.       Гермиона очень внимательно следила за ним.       Она открыла глаза, и это было единственным ее движением с тех пор, как Малфой ушел, сняв с нее заклятие. Она лежала в той же позе поверх постели, не предпринимая попыток забраться под одеяло. Ей нравился холод.       Ей нравился мотылек. Она летала с ним под потолком, не торопясь возвращаться в свои тело и разум.       Скоро ей придется это сделать. Придется снова научиться двигаться и думать.       Она соберет себя по кусочкам, склеит, смажет шестеренки, и сложный причудливый механизм по имени Гермиона Грейнджер снова заработает.       Но позже. Сейчас она смотрела на мотылька.

***

      Хлоп-хлоп-хлоп-хлопхлопхлоп-шмяк-хлопхлопхлоп.       Мотылек с упорством, достойным лучшего применения, бился о стекло. Совсем как тот комарик о стенки ее пустого черепа.       Где был этот комарик, когда ей нужно было всего лишь промолчать? Почему тогда не подсказал ей остановиться?       Горькие вопросы разрезали тишину разума, и по щекам побежали слезы, будто только и ждавшие этого сигнала. Горячие капли сливались в струйки, струйки превращались в ручейки, а ручейки растапливали тонкую ледяную корку ее защитного кокона, и мысли с воспоминаниями проникали назад, жаля отмороженное сознание.       Сколько девушек теряли девственность, одурманенные вином? Империус опьянил Гермиону, но не дал того, что порой щедро дарил алкоголь, — забвения. Она помнила всё. Всё, мягкое и приглушенное в тумане заклятия — четкое и резкое теперь. Она ничего не видела, но это лишь обострило остальные чувства.       Осязание: пальцы — раскрывающие, прощупывающие, исследующие.       Слух: ширинка — вкрадчивый, еле слышный скрежет.       И снова осязание: он — проталкивающийся, врывающийся, чуждый.       И снова слух: дыхание — осторожное, сдерживаемое.       Обоняние: семя — неизвестный запах, слившийся с вонью пота и немытого тела.       Последнее чувство продолжало терзать ее и сейчас. Запах, хоть уже и плохо различимый, просочился из воспоминаний и поселился в воздухе вокруг нее.       А внутри нее поселилась боль. Такая же слабая, как запах. Гермионе хотелось, чтобы эта боль была сильнее. Громче. Чтобы вопила о том, что произошло, а не ныла тихонько, словно это ерунда, скоро заживет. Словно такое может зажить.       Она мотнула головой, будто могла просто вытряхнуть все воспоминания. Но те лишь перемешались, и одно сменило другое кадрами на экране: Малфой отступает в тамбур, берется за дверь и бросает свои жестокие слова. Картинку заклинило, словно кто-то повредил пленку, и теперь одна и та же сцена проигрывалась раз за разом. Малфой снова отступал в тамбур, снова брался за дверь и снова бросал свои жестокие слова. И снова.       Гермиона откромсала и выкинула последний неудачный кусок, подклеила новый и прокрутила сцену дальше: она молчит, Малфой закрывает дверь с той стороны и уходит; она молчит, Малфой закрывает дверь с той стороны и уходит; она молчит, Малфой закрывает дверь…       «Остановись».       О, теперь он говорил ей остановиться? А она никуда и не двигалась, застряла на этой развилке. Она знала, всё решили ее слова. Даже не слова — слово. Одно слово определило ее будущее. И ничего из сделанного и сказанного дальше уже не могло его поменять.       Или могло? Если бы она не прятала страх так старательно, если бы выглядела жалкой, если бы умоляла.       Если бы — эта стая стервятников, готовых кинуться на нее и заклевать, поживиться объедками, оставшимися после трапезы Малфоя.       «Ты умоляла».       Она не успела. Он не дал ей.       Злость понимания зашевелилась тлеющими угольками на пепелище, и Гермиона принялась раздувать ее, сначала осторожно, чтобы не затушить, потом смелее, подбрасывая хворост горючих мыслей. То, что приманивало к ней падальщиков, отлично сгодилось и на розжиг для злости. Пусть это не самая светлая эмоция, но определенно самая легковоспламеняющаяся, а Гермионе нужен был сейчас любой огонь. Ориентир, маяк в сомкнувшейся вокруг нее холодной темноте.       Он не дал ей. Малфой знал, что она собирается сделать, знал, что она собирается попросить. И не дал.       «Так-то лучше. Злись».       Если она, Гермиона, упустила шанс предотвратить этот кошмар в тот момент, когда не сдержала язык, то Малфой собственный шанс добиться от нее чего-то своим «уроком» тоже упустил. Когда не сдержал кое-что другое.       Другую часть тела.       Должно быть, в те минуты он думал не головой. Иначе остановился бы. Дал бы ей остановить себя. Ему ли, расчетливому слизеринцу, не знать, как важно иногда пройти по тонкой грани между угрозой и ее исполнением?       Ведь Гермиона готова была отступить. В ту секунду, когда осознание настигло ее, пробившись даже сквозь легкомысленность, навеянную Империусом, когда она поняла, что шутки кончились, всё всерьез и Малфой не блефует. В ту секунду она бы не стала больше упорствовать, дерзить и хорохориться. Она бы просила, умоляла; она бы плакала, черт побери, если бы понадобилось — напоила бы его тем унижением, которого он, видимо, так жаждал.       Она бы плюнула на гордость. Никакая гордость не стоила того. Не стоила того, что она чувствовала сейчас.       Боль она бы выдержала. О, она могла позволить себе некоторую самоуверенность после того, как вытерпела пытки Беллатрисы — кто-кто, а эта садистка умела причинять боль. Да, боль терзала и мучила, сводила с ума, но не отнимала достоинство, не заставляла чувствовать себя куском мяса; даже не куском мяса, а лишь костью, с которой это мясо обглодали, — вот чем Гермиона была сейчас. Нет, боль, напротив, заставляла чувствовать себя живым. Пусть даже иногда настолько живым, что хотелось умереть.       Малфой очень верно выбрал угрозу. Но так бездарно ею распорядился, доведя дело до конца и вместе с девственностью лишив Гермиону того, без чего мог и не мечтать заставить ее следовать каким-то чертовым правилам, — мотивации. Он уже сделал с ней это, чем еще мог ее напугать? Что мог придумать страшнее?       Но Малфой далеко не загадывает, верно? Он ведь живет сегодняшним днем, и сегодня победило простое желание, продиктованное похотью. Или другое желание, столь же простое и первобытное, — сломать что-нибудь. Люди часто вымещают гнев и собственную боль, разрушая вещи — разбивая посуду, круша мебель. А Малфою захотелось сломать ее. Чем она лучше вещи для него? Сломать какую-то грязнокровку — это, право, такая мелочь после трех отнятых жизней.       «Лучше бы он отнял и четвертую».       Тихая мысль промелькнула и пропала, не задержавшись даже на миг. Это была трусливая, слабая мысль, которой нечего делать в ее голове. Потому что Гермиона не сломалась. Малфою стоило знать, что с людьми определенной породы, с людьми ее породы, перегнув палку, можно получить прямо противоположный результат. Можно получить в глаз, когда эта палка резко разогнется, вместо того чтобы треснуть пополам.       Может, от Гермионы и осталась одна кость, но об эту кость Малфой обломает свои хорячьи зубы.       Так она распаляла и распаляла себя, как полководец — войско перед битвой, пока злость, уже взметнувшаяся жарким костром, не осушила слезы. Тогда Гермиона глубоко вдохнула и выдохнула; осторожно села, передернувшись от знакомого скрипа пружин, спустила ноги на пол и рывком поднялась с проклятой кровати. Встав, она слегка пошатнулась — тело казалось чужим, словно она выпила оборотное зелье. Приходилось заново привыкать к собственным рукам и ногам. Которые она к тому же местами уже почти не чувствовала от холода. Костер в груди согревал душу, но тело обогреть был не в силах.       Гермионе больше не нравился холод. Она посмотрела на разбросанную по земле одежду — нет, сначала нужно помыться. Малфой очистил ее заклинанием, но она продолжала ощущать это в себе. Продолжала ощущать его в себе.       Разве не иронично? Малфой столько раз называл ее грязной, но заставил почувствовать таковой, лишь испачкав собою. Забавно до дрожи.       Она добрела до умывальника. Тот представлял собой бачок со штырем; штырь торчал из дна, закупоривая отверстие, но сужался книзу: стоило надавить на него — и текла вода. Тоже холодная.       Гермиона подняла взгляд к полке — железная кружка с зубной щеткой, мыльница и круглая жестяная коробочка. Какой сервис, практически пятизвездочный отель. Она взяла мыло и поднесла к носу. Повеяло чистотой, свежестью и немножко морем. Она закрыла глаза и какое-то время вдыхала запах, прогоняя тот, другой.       Гермиона всегда любила простые натуральные ароматы. На стеллажах в магазинах в изобилии толпились баночки и бутылки с запертыми в них ароматами цветов и фруктов, но и те и другие в неволе становились искусственными — от первых у нее болела голова, вторые казались слишком приторными, а это обычное мыло в ее руке было идеальным. Гермиона поймала себя на том, что хочет узнать его название.       Она размышляла о марке мыла. Наверное, в таких обстоятельствах это было не слишком нормальным поведением, но за состояние своего рассудка Гермиона не беспокоилась. Интуитивно она чувствовала: это именно то, что нужно ей сейчас, — легковесные, поверхностные мысли. Она фокусировалась на них, не давая другим, серьезным и тяжелым, утянуть ее на дно. Туда, откуда даже злость ее не поднимет, потому что там нет воздуха ни для жизни, ни для огня. Только черный ил депрессии.       Не открывая глаз, Гермиона смочила мыло и принялась натираться. Вслепую она отчетливее помнила, где ее касался Малфой: его руки будто оставили фосфоресцентные отпечатки, светящиеся в темноте за сомкнутыми веками.       Воды в бачке не хватило бы, чтобы помыться как следует, но того и не требовалось — Гермиона не мылась, она совершала ритуал, уделяя всё внимание оскверненным участкам кожи, а их было немного. Малфой явно старался не дотрагиваться до «грязнокровки» больше необходимого.       Необходимого. Из горла вырвался хриплый смешок.       Завершающие штрихи мылом Гермиона нанесла на плечо и запястья — она чуть не забыла о них, сосредоточившись на бедрах и промежности.       Из железной кружки получился отличный ковшик. Она вдавливала ею штырь, ждала, пока та наполнится, и обливалась, стоя над ведром. Вода звонко ударялась о его стенки и дно, но, когда Гермиона бросила вниз взгляд, ведро оказалось пустым. Она озадаченно сдвинула брови: интересно. Похоже, Малфой все-таки не собирался любоваться его содержимым. Гермиона тут же загорелась желанием исследовать заинтриговавшее ее ведро подробнее — чтобы убить в ней любопытство, пришлось бы убить ее саму, да и тогда она, пожалуй, вернулась бы на бренную землю крайне любознательным привидением. Сейчас ее, впрочем, вернул на бренную землю холод. Ее уже всерьез колотило. Так что она отложила изыскания на неопределенный срок, взяла перекинутое через умывальник маленькое полотенце и тщательно вытерлась, хотя кожа местами все еще оставалась скользкой от мыла.       Теперь настал черед совсем другого ритуала, обязательного, а в ее семье — священного: Гермиона перевела взгляд на зубную щетку. Та была деревянной, с натуральной щетиной — вероятно, кабаньей, — родителей хватил бы удар, но чистокровные волшебники, кажется, не признавали пластики и синтетики. Однажды она видела у Парвати щетку из слоновой кости. Действительно однажды — после долгой и вдохновенной лекции о варварстве истребления бедных животных ради их бивней Парвати почему-то больше ни разу не чистила зубы рядом с Гермионой.       У Малфоя щетка, наверное, была серебряной.       На круглой жестянке значилось «Блеск», и Гермиона предположила в ее содержимом зубную пасту. Хотя не исключала возможности, что зеленая желеобразная масса предназначалась для волос, ведь расчески она не обнаружила. Или это была такая тонкая шпилька в адрес ее «лохматости»? Не давали ее волосы Малфою покоя.       «А где расческа, Малфой?» — спросила бы она.       «Ты знаешь, что такое расческа?» — изумился бы он, окинув красноречивым взглядом ее торчащие во все стороны кудряшки.       Из горла вырвался еще один хриплый звук. Серьезно, это было так смешно. Не полениться найти или трансфигурировать для нее зубную щетку, но зажать гребень? Детская выходка на уровне начальной школы. Ах да, Малфой ведь, когда обустраивал это уютное гнездышко, еще не думал, что изнасилует ее. Это был внезапный порыв.       Гермиона совсем развеселилась, но внутренний голос всё испортил:       «Прекрати истерику».       Уж и посмеяться нельзя.       Она подцепила щеткой желе и растерла по зубам — подозрения, что это все-таки гель для волос, ее пока не оставили. Дочь дантистов, она всегда пользовалась проверенными магловскими средствами и не представляла, какой должна быть на вкус паста магов, — возможно, ощущение, что та пытается сжечь ей десны, в порядке вещей. Гермиона прополоскала рот, и его тут же свело от ледяной воды, но и обдало свежестью — хороший знак.       Она сделала еще несколько глотков, теперь уже чтобы утолить жажду, и отправилась собирать одежду. Гермиона методично поднимала с земли предмет за предметом и надевала, словно прокручивая киноленту недавних событий назад: трусы, лифчик, джинсы, носки, кроссовки, кофта, мантия. Многое бы она отдала, чтобы и правда прокрутить, провернуть песочные часы Маховика времени. Когда-то Гермиона применяла его, чтобы посетить как можно больше уроков, сегодня она бы не посетила один. Всего один.       Пол постепенно опустел — свой плащ, с палочкой Струпьяра в кармане, Малфой, к сожалению, не забыл подобрать перед уходом. Дверь он наверняка тоже не забыл закрыть, но Гермиона все же подергала ее и со всей силы надавила плечом, когда та не поддалась. Безрезультатно, как и следовало ожидать, но проверить стоило все равно. Было бы ужасно обидно не удостовериться и провести всю ночь в незапертом погребе. С Малфоя сталось бы сыграть с ней такую изощренную шутку, только для того, чтобы на другой день ткнуть носом в открытую дверь и посмеяться над тем, как она снова упустила возможность спастись.       Что ж, провести здесь ночь все же придется. Гермиона пощелкала выключателем рядом с дверным косяком, тоже предсказуемо безрезультатно. В прошлой жизни лампа определенно была обычной магловской — от нее по потолку и стене тянулся провод, — но при таком магическом фоне от мощных маскирующих чар, полностью скрывающих целый кусок суши, у электричества не было шансов.       Гермиона устроилась у стены, подтянула к себе колени и опустила на них лоб, пытаясь отгородиться от тусклого сияния лампы — ей всегда было трудно заснуть при свете.       «Собираешься спать на земле?»       После спины дракона и скалы пол в погребе был явным шагом вперед, здесь хотя бы не дуло.       «А кровать ты не заметила?»       О, она заметила. И в эту кровать больше не ляжет.       «Потому что с циститом или воспалением легких противостоять Малфою будет гораздо легче».       Внутренний голос взывал к ее здравому смыслу, но в ее нежелании ложиться в теплую постель не было ничего здравого или осмысленного. Она просто не могла этого сделать, и точка.       «А чего еще ты не можешь сделать? Если ты даже с воспоминанием о Малфое не справляешься, то как собираешься встретиться с ним самим лицом к лицу?»       Она со всем могла справиться, но на это нужно время! Она не чертов робот.       «Вот только у тебя нет такой роскоши, нет времени зализывать раны. Ведь ничего еще не кончилось — ты еще не спаслась».       Умел же внутренний голос утешить. Гермиона была уверена, психологические консультанты как-то иначе подбадривали жертв насилия.       «Уже называешь себя жертвой? По психотерапевтам будешь ходить потом, если выживешь, а пока подбери сопли, подними зад с земли и докажи, что вся твоя решимость чего-то стоит».       Гермиона вздохнула. Иногда она была чересчур строга к себе. По ее мнению, она уже совершила немалый подвиг, когда поднялась с этой кровати — видит Бог, это было нелегко, — помылась и оделась. Каждое движение отнимало слишком много энергии. Ей нужно отдохнуть.       «В нормальной постели. Что, если Малфой придет и обнаружит тебя на земле — жалкой, свернувшейся в комок? Он, безусловно, по достоинству оценит то, что грязнокровка заняла подобающее ей место — в грязи».       Да, мысль о том, что Малфой может заявиться, пока она спит, определенно успокаивала — теперь она точно не уснет! Гермиона открыла глаза и уставилась на предмет спора. Железное четырехлапое чудище будто скалилось глумливо, свесив на пол кончик покрывала, точно вывалившийся из пасти язык.       «Не драматизируй, это всего лишь мебель. Но, пожалуйста, оставайся на полу — покажи Малфою, что он добился своего, что сломал тебя. Доставь ему такое удовольствие».       В прошлый раз желание не доставлять Малфою удовольствия ни к чему хорошему не привело. Если точнее, оно привело к обратному. Гермиона тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Звуки. Что-что, а удовольствие мерзавец получил.       И тем не менее именно эта мысль все-таки подняла ее с пола.       Как там говорится — сам постелил себе ложе, сам в него и ложись? Никогда еще пословица не звучала так буквально. Гермиона чуть усмехнулась в ответ железному оскалу.       Надо было признать, до беды ее довело собственное упрямство, но нет смысла тратить душевные силы на бесплодные сожаления и самокопание. Это произошло. Она не может этого изменить. Она лишь может не дать этому изменить ее. Да, упрямство завело ее сюда, но оно же ее отсюда и выведет.       Она вперила взгляд в ненавистную кровать. Цель. Гермиона любила планировать, порой это очень раздражало ее не слишком организованных друзей, не понимавших важности разумного распределения сил и времени. Даже самая сложная задача, невыполнимая на первый взгляд, представлялась в совершенно ином свете, стоило разбить процесс ее решения на части, маленькие цели перед большой. Как флажки, расставленные на беговой дорожке, — сначала добежать до одного, потом до второго. Так гораздо легче. Но мальчики никогда ее не слушали и всегда, всегда откладывали всю домашнюю работу на самый последний момент…       Гермиона судорожно вдохнула — она и не заметила, как мысли о Гарри и Роне, те самые, серьезные и тяжелые мысли подкрались к ней. Что-то с ними сейчас?.. Она в очередной раз тряхнула головой. Цель. Четко поставленная цель для того и нужна, чтобы двигаться к ней, видеть только ее и не отвлекаться. Она не могла пока спасти Рона и Гарри, для начала ей нужно спасти себя. Друзья ждали ее там, за финишной лентой, сейчас еще даже не различимой вдали. До нее еще придется миновать много флажков.       Цель первая — лечь в кровать. Цель вторая — заснуть, чтобы восстановить силы. Цель третья — выдержать предстоящую встречу с… Нет, пожалуй, о третьей цели лучше пока не думать, если она хочет достигнуть второй.       Гермиона сжала зубы и сделала четыре решительных шага, но у самой кровати ее поджидал старый невидимый враг. Уже даже не запах, а лишь призрак запаха, но после короткой передышки и очищающего ритуала, после аромата самого чудесного на свете мыла он ударил в ноздри хуже смрада из выгребных ям и снова окунул ее в месиво запахов, звуков и прикосновений. Судорожно ухватившись за спинку кровати, Гермиона согнулась пополам и во второй раз за сегодня содрогнулась от рвотного позыва; откашлявшись и отплевавшись, она медленно распрямилась, прижимая руку к животу, и посмотрела на источник запаха — покрывало. Может, она и не проведет ночь жалким комком на земле, но оно точно проведет. Компромисс. Гермиона резко сдернула ткань, скомкала и отбросила подальше.       Переведя дыхание, она села, развязала шнурки, сняла кроссовки и аккуратно поставила их у кровати, а затем забралась в постель и накрылась одеялом с головой. Спряталась от света и реальности.       Она думала, слезы закончились, но стоило ей свернуться калачиком в своем маленьком темном и теплом мирке, как они снова побежали по щекам. Гермиона не препятствовала им. Сильной она будет завтра, а сегодня ей нужны были эти слезы. Нужна была та ватная притупленность чувств и мыслей, которую они оставляли за собой.       Ей нужно было заснуть.

***

      Гермиона перевернулась на спину и потерла веки, какие-то отекшие на ощупь.       Ну и кошмар ей приснился! Ей и раньше, бывало, иногда снился Малфой, но чтобы так… Это было гораздо хуже стыдных снов про уроки зельеварения.       Гермиона зевнула и шмыгнула носом. Прелестно — похоже, она простудилась. Из носа текло, тело ломило — не прошел даром полет на драконе и купание в озере. Она нахмурилась: цепочка событий медленно восстанавливалась в голове, звено за звеном. Ограбление «Гринготтса», побег на драконе, нападение егерей и…       Она резко села на кровати, откидывая одеяло. Каменные стены, тусклая лампа под потолком. Гермиона закрыла глаза и снова распахнула. Ничего не изменилось. Не сон.       Сердце испуганно забилось в груди, и Гермиона уставилась на дверь. Как долго она спала? Что там, снаружи, — утро или день? Он мог прийти в любой момент.       С самыми дурными предчувствиями она снова потрогала веки — так и есть, опухли! И наверняка покраснели. Давая ночью волю слезам, Гермиона не подумала о том, какие предательские следы они оставят.       «Доказательство безутешных рыданий налицо», — мрачно скаламбурила она.       Торопливо натянув кроссовки, она поднялась с кровати и опять наведалась к умывальнику. Теперь Гермиона радовалась холодной воде, надеясь, что та хоть немного уменьшит урон, нанесенный слезами. Ополоснув лицо и хорошенько высморкавшись, она убедилась, что содержимое ведра продолжает бесследно исчезать. Гермиона покосилась на дверь. Ей нужно было использовать ведро по другому назначению, но с постоянной угрозой внезапного появления Малфоя весь этот и без того не самый удобный в таких условиях процесс становился крайне нервным. К тому же про туалетную бумагу ее тюремщик явно забыл, когда готовил для нее камеру… Но зато тут можно было сразу помыться. Оттягивая момент, когда это действительно придется сделать, Гермиона заглянула под крышку бачка, проверяя, что помыться будет чем. Но воды, к ее удивлению, вообще не убавилось. Бачок оказался столь же неиссякаемым, как ведро — бездонным.       Больше предлогов, чтобы отложить неизбежное, ей выдумать не удалось, а вода, которую она не выплюнула ночью, отчаянно просилась наружу, так что Гермиона собралась с духом и приступила к этому деликатному делу.       Ей уже приходилось набираться решимости, чтобы справить нужду. Что дальше?       Дальше были мучительно неловкие мгновения нависания над ведром под аккомпанемент казавшегося ужасно громким в тишине погреба журчания, прерываемого каждые пару секунд, чтобы прислушаться, не раздадутся ли приближающиеся шаги. Загадка, как ее мочевой пузырь вообще не переклинило от стресса, и он не отказался работать после очередного такого «антракта». Ну что сказать — бесстрашный у нее мочевой пузырь. Гриффиндорец.       Руки ее, напротив, совсем не по-гриффиндорски дрожали — правда, скорее не от страха, а от голода и слабости, — и, смачивая мыло, она умудрилась уронить его в ведро. Ее ароматное сокровище гулко стукнулось о дно, но, к невыразимому облегчению Гермионы, не пропало. Все-таки ведро, которое она уже окрестила Исчезательным, было не всеядным.       С горем пополам справившись наконец со своим деликатным делом, Гермиона решила продолжить исследование и осмотрелась в поисках новой жертвы для опытов. Взгляд ее упал на покрывало. Она сузила глаза и медленно подкралась к нему, как будто ожидая, что оно очнется и бросится на нее. Или от нее, почуяв явно недобрые намерения. На самом деле Гермиона опасалась, что эта дрянь все еще воняет, хотя, конечно, запах уже давно должен был выветриться. Брезгливо ухватив ткань кончиками пальцев, она осторожно, на вытянутых руках, отнесла его к ведру и затолкала внутрь. Увы, жрать эту пакость ведро тоже отказалось. Гермиона его не осуждала.       Скорее всего, на ведро были наложены и закреплены очищающие чары, а они убирали только грязь и мусор, но Гермиона, с риском для здоровья, все же провела еще одну проверку — вытряхнув предварительно покрывало, присела рядом на корточки и, зажмурившись, сунула внутрь руку с выставленным в авангарде мизинцем. Мизинец благополучно ткнулся в дно, не переместившись по пути в какое-то иное пространство.       Гермиона с некоторой досадой проинспектировала уцелевший палец с вычищенной из-под ногтя землей — она-то до последнего тешилась фантазией о том, как наденет ведро на голову Малфою…       В этот самый момент хлопнула дальняя дверь. Легок на помине.