В гляделки с бездной

      Вылетев вместе с дверью в тамбур, Гермиона чуть не напоролась глазом на волшебную палочку: правое плечо Малфоя и рука с этой самой палочкой — единственное, что виднелось из-за двери. С той стороны раздалось неразборчивое «Аргх!»: судя по всему, остальной Малфой не успел отступить и убрать левую ладонь с ручки, когда дверь внезапно разогналась и понеслась на него.       Гермиона не долго радовалась этому факту — ей пришлось уворачиваться от посланного им вслепую заклятия. Когда красный луч благополучно миновал, едва задев ее волосы, она отбросила на пол ложку, которую все еще держала, и схватилась за палочку; и тут же сама получила по боку дверью — Малфой отталкивал ту от себя.       Продолжая цепляться за волшебную палочку обеими руками, Гермиона крутанулась на пятке, делая другой ногой шаг назад, но потеряла равновесие, и пируэт завершился неграциозным приземлением на пятую точку. Болью стрельнуло от копчика до макушки, но Гермионе было не до многострадальной кости — Малфой дернул палочку на себя, и пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы ее удержать. Как же Гермиона жалела, что всегда предпочитала активному отдыху книги и совсем не занималась спортом. Даже утреннюю зарядку никогда не делала. Вот что ей стоило потратить час в день на упражнения? Руки дрожали от напряжения, и Гермиона вся взмокла — тело, и так не отличавшееся особой выносливостью, после суток, в которых хватало физических нагрузок и категорически не хватало пищи, просилось в отпуск. Но она была полна решимости не размыкать пальцев и рванула палочку на себя.       Малфой непочтительно пнул Гермиону в лодыжку, отпихивая ее ногу с пути следования двери, чтобы наконец полностью оттолкнуть створку, и в свою очередь схватился за палочку обеими руками. Гермиона попробовала было в ответ тоже лягнуть его, но он наступил на мантию между ее ног, тем самым успешно придавив к земле и сами ноги — ими теперь невозможно было толком пошевелить. И кому пришло в голову, что халаты чуть не до пят — это удобно? Мантия — самая нелепая одежда на свете.       Они еще немного попыхтели, перетягивая палочку как канат, пока Малфой после очередного рывка вдруг резко ее не отпустил; Гермиона по инерции продолжила движение и повалилась на спину, тщетно попытавшись приостановить падение одной рукой и не преуспев. Она поморгала, привыкая к своему внезапно изменившемуся положению, но ее быстро привел в чувство навалившийся сверху Малфой; во всяком случае, так ей сначала показалось — на самом деле он просто встал над ней на колени, но одно из этих коленей неприятно уперлось ей прямо в промежность, всколыхнув воспоминания о еще более неприятном контакте. Гермиона поспешила направить на Малфоя кончик палочки, которую все еще держала кое-как, посередине:       — Ступефай!       Малфой, увы, отклонился, и луч, пройдя в дюйме от белобрысой головы, ударил в потолок; сверху полетел щебень, и мелкая крошка засыпала Гермионе глаза; она зажмурилась и судорожно заморгала, по щекам потекли слезы, а Малфой тем временем ухватил ее запястье. У мерзавца были чертовски сильные кисти рук, это были кисти человека, привыкшего сжимать древко метлы. Гермиона почувствовала, как от его хватки немеет рука — он передавил ей кровоток. Слепо попыталась отпихнуть его (глаза жгло, и она не могла их как следует открыть), но ничего не добилась — он уже вытягивал палочку из ее ослабевающих пальцев.       Она бездумно зашарила рукой по земле — кинуть ему в глаза горсть, ослепить и его?! — и наткнулась на что-то металлическое. Ложка. Гермиона схватила ее, замахнулась, разлепила на узкую щелочку веки и со всей дури треснула размытый силуэт Малфоя по самому светлому его месту.       — Ауч! Твою ж… — Гермиона замахнулась для второго удара, но Малфой перехватил ее руку. — Ложкой?!       Слезы наконец вымыли каменное крошево, и она смогла открыть глаза, хотя их еще отчаянно щипало. Она взглянула на Малфоя, настороженно ожидая, что последует дальше — теперь, когда палочка снова была у него, — но он поднялся на ноги, и Гермиона вздохнула с облегчением. Что бы он там ни собирался делать в отместку, насиловать ее прямо тут на полу в его намерения, кажется, не входило.       Малфой, надо заметить, выглядел здорово потрепанным: прежде безупречная, с иголочки, мантия испачкана и помята; аккуратная прическа в беспорядке и присыпана щебнем; под носом подсыхает струйка крови, а над левой бровью назревает будущая шишка. Просто отрада для ее воспаленных глаз.       Гермиона приподнялась на руках, подтянулась и приняла более достойную позу — села. Вставать ей решительно не хотелось; она выдохлась.       — Ложкой! — Малфоя заклинило. Похоже, то, что его персону лупили таким обыденным предметом, потрясло его больше, чем сам полученный удар. — Напасть на вооруженного мага с ложкой — таков был твой план?       Гермиона сдула упавшую на нос прядь и уставилась на Малфоя исподлобья.       — Импровизация, — буркнула она.       — Тебе пора бы уже угомониться, Грейнджер, — он снисходительно глядел на нее сверху вниз. — Ты всерьез думала, что можешь одолеть меня?       — И почти одолела, — угрюмо напомнила она. Дюйм, какой-то дюйм, и этот самодовольный индюк валялся бы оглушенный.       Малфой фыркнул. Он часто это делал — фыркал на нее. Ну просто не человек, а конь.       — Не заблуждайся. Я сам отпустил палочку, зная, что без труда заберу ее назад, — он небрежно взмахнул этой самой палочкой, демонстрируя, что так и вышло. Позёр. — Хотел посмотреть, как ты опрокинешься — зрелище уж больно забавное. — Гермиона хмуро покосилась за спину — на тяжелую внешнюю дверь, в которую едва не впечаталась головой при падении; ее тоже спас какой-то дюйм. Очаровательные у Малфоя представления о забавном. — А фокус с дверью, — он провел пальцами под носом и сузил глаза, обнаружив на подушечках кровь, — во второй раз у тебя не пройдет.       У Гермионы в запасе был другой. С исчезновением. Хорошо, что она еще не успела толком расковырять землю у порога, и Малфой не догадывался, зачем на самом деле ей нужна была ложка. Узнай он о планах Гермионы вырыть лаз, он бы… ну, для начала вволю посмеялся, наверное. А потом отнял бы все, чем только можно копать, — так, на всякий случай. Например, железную кружку и коробочку с зубной пастой. У нее вполне удобная крышка…       Из раздумий о копательном потенциале крышки от жестянки Гермиону вывел плюхнувшийся ей на колени флакон.       — С твоим цирком чуть не забыл, зачем пришел. Тебе нужно это выпить.       Гермиона взяла флакон и повертела в руках. Внутри плескалось нечто темное, густое и неаппетитное на вид. Никаких бирок на флаконе не было. Что-то Гермиона туго соображала после их небольшой потасовки — с какой стати ей пить подозрительную жидкость, которую к тому же ей дает Малфой?       — Что это?       — Яд, Грейнджер. Сама как думаешь?       Ну, если судить по тому, с каким зверским видом он сейчас потирал место, куда пришелся удар ложкой, это вполне мог быть и яд. Гермиона взболтнула содержимое пузырька — по консистенции и цвету то напоминало Усыпляющее зелье. Вынув пробку, попробовала принюхаться — лавандой и валерианой вроде не пахло, хотя ее обоняние сейчас оставляло желать лучшего. Впрочем, реши Малфой зачем-то усыпить ее, он бы скорее выбрал Напиток живой смерти. А что, удобно — лежит себе пленница в погребе, не рыпается, еды не требует, молчит и к тому же со временем не портится. Такая заложница длительного хранения. Как консервы.       — Мерлин, насколько же ты тупая! — неприятный голос Малфоя оторвал ее от приятных мыслей о консервированном тунце. — Это гребаное зелье от последствий! И принять его нужно в течение двенадцати часов после, а прошло уже одиннадцать, если не больше. Так что поторопись, будь любезна. Это в наших общих интересах.       Сердце Гермионы упало. Он так запросто достал противозачаточное средство? Но откуда?       И действительно.       — Откуда ты его взял? Ты что, ходил в аптеку? Ты был в Косом переулке? Слышал какие-нибудь новости? Знаешь что-нибудь о Гарри и Роне? Что произошло в Хогвартсе?       Она остановила поток вопросов, чтобы перевести дыхание и справиться с волнением: надежда избежать «следующего раза» рассыпалась пеплом, но на ее месте, словно феникс, зародилась новая — узнать что-то о ребятах. Гермиону даже потряхивало от возбуждения пополам со страхом перед плохими вестями.       Малфой смотрел на нее как на ненормальную, но такое выражение на его лице было ей уже привычно, а вот промелькнувшая следом неуверенность — пока еще нет. Правда, промелькнула та настолько быстро, что Гермиона в свою очередь не была уверена, что ей не почудилось.       — Да, Грейнджер, я только что слетал в Хогвартс — попросить у мадам Помфри долбаное противозачаточное. И заодно узнать, как поживают твои дебилы. Как ты догадалась?       Сарказм. Тоже привычно.       — Ты уходишь от ответа, — хмуро сказала она.       — Потому что ты задаешь идиотские вопросы. По-твоему, я притащился в эту дыру, да еще с тобой… — он зло уставился на нее, будто притащиться сюда с ним было ее идеей, — только для того, чтобы на второй же день заявиться в Косой переулок, где меня могут схватить?       — Тогда где ты его взял?! — Гермиона взмахнула флаконом, чуть не расплескав содержимое, чем заработала еще один злобный взгляд. — Хочешь сказать, у тебя просто завалялось противозачаточное? Так, стояло себе на полке в ванной, между скрабом и зельями от тошноты?       Малфой выдохнул сквозь зубы.       — Это не твое дело, Грейнджер. Твое — выпить его, и поживее. — Он неприятно ощерился. — Или ты просто хочешь от меня ребенка?       Гермиону перекосило. И от самой перспективы, и от выбранного Малфоем слова. Она не хотела думать об этом как о «ребенке».       — Надо выпить всё? — не удостоив мерзкие инсинуации ответом, мрачно спросила она.       — До дна.       — Тогда — твое нездоровье, Малфой, — отсалютовав флаконом, она опустошила его в несколько глотков и поморщилась: в отличие от сонного зелья, на которое так походило, это было ужасно горьким.       Малфой нетерпеливо постукивал волшебной палочкой по бедру, пока Гермиона пила, а потом неспешно закрывала склянку пробкой.       — Я, безусловно, заметил, что ты любишь сидеть в грязи, — с вернувшейся в голос ленцой проговорил он, явно расслабившись, когда угроза в лице потенциального нечистокровного потомка миновала, — но заниматься этим ты можешь и внутри. — Он потянул к себе дверь и мотнул головой, указывая Гермионе направление. — Вставай и проходи. И без глупостей.       Он ведь не рассчитывает, что она смирно прошагает мимо него по такому узкому тамбуру и не попытается снова отобрать палочку? Чисто из принципа.       Наверное, эта мысль отобразилась у нее на лице, потому что Малфой сузил глаза и нацелил на неё палочку.       — Не заставляй меня снова применять Империус, Грейнджер. Если только тебе не понравилось, чем всё закончилось в прошлый раз.       Гермиона резко вскинула голову и так крепко стиснула зажатый в руке флакон, что тот только чудом не треснул. Малфой уже других заклинаний не знает? Чуть что — сразу Непростительное? Хотя чему она удивляется — гаденыш всегда был охоч до власти, а тут дорвался до полного контроля над другим человеком. И не просто над каким-то человеком, а над «зазнайкой» Гермионой Грейнджер.       Очень медленно она поднялась на ноги.       — И что это должно значить? — с тихой яростью поинтересовалась она. — Что ты не можешь применить Империус без того, чтобы… трахнуть меня?       Выплюнув вульгарное слово, она незамедлительно залилась краской, а Малфой издал какой-то придушенный горловой звук. Надо думать, впечатлился. Ну, она же сказала, что в следующий раз постарается получше. Вот и постаралась. Еще бы не алела при этом, как шар-напоминалка в руках склеротика… Но дурацкие капилляры отказывались ей повиноваться.       — Язык у тебя такой же грязный, как и кровь, — чуть покривившись, констатировал Малфой.       И это говорит тот, кто уже не раз произносил милый эпитет «гребаный»? Ах, ну да — это же девушку не красит грубость (хотя ее щеки, к сожалению, еще как красила). Парням, видимо, можно. Гермиона просто обожала мужской шовинизм.       — Не нравится слово? — спросила она, попытавшись усмехнуться, но вышла какая-то болезненная гримаса — лицевые мускулы тоже отказывались ей повиноваться. — У меня есть другое, лучше передающее суть, — изнасиловать. Но оно ведь так задевает твою тонкую душевную организацию, — продолжила она издевательски и добавила тихо: — Или больную совесть.       Малфой, до того игравший желваками, на последних ее словах натянуто усмехнулся. Но у него все равно получилось лучше, чем у нее.       — За мою совесть не тревожься — она в добром здравии. Что до твоего вопроса, то, видишь ли, под Империусом ты такая смирная и тихая, что кажешься почти милой. А кто я такой, чтобы оставлять милую девушку разочарованной? Мне же нужно реабилитироваться после прошлого раза. Продемонстрировать чудеса стойкости.       То есть быть милой явно резона нет.       — У тебя и зелье стойкости завалялось? — Гермиона приподняла брови. — Без него-то чудес ожидать не приходится.       У Малфоя снова задергалось левое веко, а губы задвигались, словно вокруг неслышного слова — вряд ли цензурного.       — У тебя просто нет инстинкта самосохранения, да? — наконец выговорил он вслух. — Обделил твой магловский боженька. Никак не возьмешь в толк, что не нужно бесить человека с волшебной палочкой. Прекрати испытывать моё терпение и шагай в погреб!       — Тихо и смирно?       — Да! — рявкнул он. — То есть… Мерлин, Грейнджер, ты и святого выведешь, — он потер лоб над бровью. — Хватит цепляться к словам. У меня от тебя уже голова раскалывается.       Гермиона чуть не улыбнулась, хотя ситуация к веселью никак не располагала.       — А я предупреждала, что у тебя череп треснет. Еще не надумал избавиться от моей компании?       — Нет, но еще немного — и я надумаю избавиться от твоей одежды, — Малфой сощурился, сполз взглядом вниз и так долго удерживал его там, что Гермиона вспыхнула и невольно попыталась прикрыть и так скрытую грудь. Опомнившись, она быстро убрала руки, но Малфой движение заметил и чуть усмехнулся. Скотина. — Продолжай в том же духе, Грейнджер, — любезно разрешил он, снова подняв взгляд к ее глазам, — и скоро допросишься.       — О, а если я буду паинькой, — процедила она, — то ты меня не тронешь, да?       — Ух ты, неужели дошло? — Малфой картинно взмахнул руками. — И всего-то двенадцать часов понадобилось. — Он цокнул языком. — А еще говорят, что ты быстро учишься.       — Это было «да»? — очень спокойно, несмотря на клокочущую в ней злость, уточнила Гермиона, намеренно выбрав те самые слова, что слышала от него ночью.       — Да, Грейнджер, — раздраженно выдохнул он, не насторожившись, и разжевал вдобавок, как для несмышленыша: — Если будешь хорошо себя вести, я тебя не трону.       Гермиона кивнула и снова уточнила, очень тихо:       — Обещаешь?       Малфой уже открыл рот — наверное, чтобы ответить все в той же раздраженной манере, — но наткнулся на ее взгляд и закрыл. Густое, насыщенное воспоминаниями молчание повисло между ними. Они не мигая смотрели друг на друга, будто затеяли игру в гляделки.       Все-таки Малфой определенно не страдал провалами в памяти. И, видимо, до него тоже дошло. Дошло, что он уже давал подобное обещание. Чтобы тут же его нарушить. Это его боженька кое-чем обделил — мозгами, — если он думал, что Гермиона еще когда-либо поверит его посулам.       — Обещаю, — с нажимом проговорил Малфой, прервав затянувшуюся паузу, — вынудишь меня применить Империус, и я точно тебя трону, Грейнджер. Гарантирую тебе это. Так что говорю в последний раз. Шагай. В погреб.       Морковка обещаний вся прогнила, и он снова взялся за привычный кнут угроз? Сразу видно — еще недостаточно хорошо познакомился с Гермиониным упрямством, оно легко могло поспорить с ослиным. И сейчас Гермиона закусила удила.       Она резко швырнула пузырек из-под зелья в Малфоя, метя в лицо, и в то же время отступила назад и толкнула спиной дверь на улицу. Конечно, она не надеялась сбежать, рассчитывать на успех такого предприятия было бы верхом оптимизма, но это уже было делом принципа: бороться, драться даже без единого шанса на победу, но не плясать под дудку Малфоя. Не давать ему управлять ею, контролировать ее.       Малфой, к ее досаде, резво отклонился и весьма ловко поймал флакон левой рукой, не тратя на него заклинаний. Заклинание он потратил на Гермиону, и реальность для нее выключилась.

***

      Очнулась Гермиона на земле, но уже не в тамбуре, а в погребе. Конечно, Малфой сгрудил ее прямо на пол, как какой-нибудь мешок. Впрочем, грех жаловаться — она пока очень легко отделалась и ничем не поплатилась за свой маленький бунт, а положи Малфой ее на кровать, у него могли возникнуть ненужные идеи.       Хотя, строго говоря, своими действиями Гермиона вынудила Малфоя применить не Империус, а Ступефай — или чем он там ее шарахнул. Когда нужно среагировать за доли секунды, редко кто прибегает к сложным чарам, требующим большой концентрации внимания и магических затрат. Можно знать множество эффективных боевых заклинаний, но в первую очередь в голову всегда приходят самые простые и привычные, вроде Ступефая или Экспеллиармуса.       Она осторожно села и потерла плечо — то запоздало, но горячо протестовало против использования его в качестве тарана. Ушибленное дверью бедро тоже имело что сказать, а копчик уже и вовсе не затыкался. Но Гермиона ничуть не возражала против этой неблагозвучной какофонии боли. Синяки и ссадины примиряли ее с собственным телом, таким безобразно беспомощным сегодня ночью, — они были получены в борьбе, какой бы смехотворной ни считал эту борьбу Малфой.       Они еще посмотрят, кто будет смеяться последним.       Гермиона бросила взгляд на дверь. Итак, подкоп. Вопрос — где копать, если ее тюремщик может нагрянуть с неожиданной инспекцией в любой момент? Наверное, можно было бы потерпеть до ночи и все-таки вырыть яму под дверью. Или две ямы, если дальнюю дверь Малфой тоже запирает. Управится ли она за одну ночь? И не припрется ли Малфой и ночью, если будет мучиться бессонницей и решит заодно помучить и Гермиону? Это уже походило на паранойю, но ведь у нее был всего один шанс. Если что-то пойдет не так, и Малфой застукает ее в процессе раскопок, то с этим способом покинуть тюрьму придется распрощаться, Малфой обязательно примет какие-нибудь меры, а других идей у нее пока нет.       И, кстати, еще один хороший вопрос — когда вообще наступит ночь? Гермиона машинально вскинула запястье, чтобы взглянуть на часы, которые сама сняла еще вчера. Часовой механизм не перенес незапланированного купания в озере.       Жизнь без времени очень удручала. Гермиона даже не знала, сколько пролежала без сознания. С равным успехом могло пройти как десять минут, так и пара часов — продолжительность действия таких чар непредсказуема.       Гермиона еще немного побуравила взглядом дверь, а потом перевела его на кровать. Пол под ней — единственный скрытый от глаз участок погреба. Гермиона сощурилась, присматриваясь и пытаясь понять, можно ли будет разглядеть в подкроватной темноте яму. А если приспустить простыню? Ну не будет же Малфой поправлять ей постель? Правда, со стороны спинки простыню не спустить, а именно этой стороной кровать повернута к двери. Впрочем, и это не проблема — на спинку можно повесить покрывало…       Чем больше Гермиона размышляла, тем больше ей нравился этот более медленный и трудоемкий, но зато менее рискованный путь. Правда, нравился он ей пока только в теории. И, если начистоту, привлекал скорее своей… кинематографичностью. Это будет грандиозный побег. Практически побег из Шоушенка. Только ускоренный вариант. Желательно — ускоренный на двадцать лет.       Она уже видела, как вытянется бледная физиономия Малфоя, когда одним прекрасным утром он заявится в погреб и не обнаружит своей пленницы. Сначала ему покажется, будто Гермиона просто исчезла, испарилась. Потом, конечно, чуть всколыхнется от сквозняка свисающий до земли край простыни… Озаренный страшной догадкой, Малфой сунется под кровать, а там она — Дыра! Еще не веря, Малфой кинется наружу, и там, с другой стороны холма, найдет выход из туннеля, а рядом с ним — ложку. Да, ложку. Ту самую ложку, к которой отнесся с таким пренебрежением, ха!       Гермиона совсем размечталась, малодушно оттягивая момент, когда придется перейти от теории к практике; не могла отказаться от удовольствия и не побаловать себя заманчивыми картинами сокрушительного поражения Малфоя. Все-таки фантазировать на голодный желудок легче, чем копать.       «Тем более что копать тебе нечем», — бесцеремонно прервал ее мечтания внутренний голос.       Пришлось признать его правоту — ложки, играющей столь важную роль в придуманном ею сюжете, и впрямь не было. Как и остальной посуды — Малфой, должно быть, забрал, пока Гермиона валялась без чувств.       Что ж, она не собиралась так просто отступать. Самое время проверить, сойдет ли за совок крышка от жестянки. С кряхтением и оханьями, которых никогда не позволила бы себе при свидетелях, Гермиона поднялась на ноги и доплелась до «уборной»; сняла с полки коробочку с пастой, а с коробочки — крышку, а потом очень, очень, очень долго таращилась на зеленое желе.       То, чем чистят зубы, по определению не может быть ядовитым. Другими словами, это желе съедобно. Да, на вкус оно несколько специфично, сильно на любителя, но… съедобно. Она могла бы его съесть, а жестянку скинуть в ведро и сделать вид, что нечаянно ее туда уронила, и потому паста исчезла. А вовсе не потому, что Гермиона ее сожрала, а коробочку жадно вылизала…       Она покачала головой и возвела глаза к потолку, сетуя на себя. Неужели она действительно сейчас это подумала? Боже, в каких жалких существ превращает людей голод. Сглотнув, Гермиона решительно отложила искушающую жестянку на полку и, вооружившись крышкой, попробовала поскрести той землю. Но почва здесь была глинистой и твердой, а крышка — наоборот, недостаточно жесткой, и скоро стало ясно, что в этом противостоянии первой прогнется она. С таким убогим инструментом грандиозный побег, чего доброго, и впрямь займет двадцать лет.       К тому же, рисуя в голове эффектный сценарий, Гермиона совсем забыла об излишке земли. Куда ее прятать? Запихивать в матрас? В него столько не влезет. Равномерно распределять по всему погребу? Слишком долго.       Гермиона хлопнула себя по лбу. Все-таки она и правда сегодня туго соображала — это от недостатка глюкозы в крови.       Она наскребла в ладонь горсть земли и, затаив дыхание, ссыпала в ведро. К безмерному ее восторгу, подношение оно исправно проглотило. На радостях Гермиона подхватила его на руки и даже чмокнула в железный бок от избытка чувств.       — Чудное, чудное Ведро. Прости, что назвала тебя бестолковым!       «Разговоры с неодушевленными предметами — признак шизофрении».       — Как и разговоры с голосами в голове, так что цыц.       Внутренней зануде не испортить ей настроение — обрастая деталями, почти фантастический сценарий постепенно превращался в план. Причем, что поднимало настроение еще больше, средствами для осуществления этого плана её снабжал сам Малфой.       «Осталось дождаться, когда он снабдит тебя ложкой».       Она могла бы управиться и жестяной крышкой. Или кружкой. Ей бы только сперва хорошенько разрыхлить землю. Подолбить чем-нибудь прочным и заостренным…       «Вроде вилки? Еще одного столового прибора, которого у тебя нет».       Её внутренний голос был из тех, кто приходит на праздник в коричневом.       Гермиона решительно сжала губы. Ладно. Ладно. Она попросит. Когда мерзавец в следующий раз заявится поизгаляться над ней, она попросит дать ей поесть. Скажет «пожалуйста». Это всего лишь слово, набор букв, и ей вовсе не обязательно вкладывать в него смысл. Это маленькая жертва, которую нужно принести, чтобы победить. Нет, не жертва, просто тактическое отступление, хитрость. Да. Необходимый шаг на пути к спасению. И она его сделает.       Она сможет.       

      ***

             Она не могла.       Малфой снова стоял перед ней с подносом в руке. Он пожаловал минуту назад и, прежде чем открыть дверь, велел Гермионе отойти к дальней стене и сказать что-нибудь. Гермиона подумывала из вредности наоборот приблизиться к двери со своей стороны и полюбопытствовать, что будет, если она не отойдет, но отказалась от столь ребяческой затеи. Незачем зря раздражать Малфоя — его новые меры предосторожности на самом деле играли ей на руку. Теперь, когда он предупреждал о своем появлении, да еще и ждал, пока она откликнется, снижался риск того, что он застанет ее врасплох — с ложкой над вырытой ямой или, например, со спущенными штанами над ведром. Правда, если она действительно не хотела его раздражать, ей, возможно, не стоило кричать: «Шел бы ты обратно, придурок». Но он ведь не уточнил, что именно ей нужно сказать…       Отметив, что вежливости она, очевидно, не научилась, Малфой поинтересовался, не научилась ли она просить, и зазывно качнул подносом.       Гермиона молчала. Она смотрела на рожу Малфоя, на то самое, выжидательное и уверенное, выражение и снова переносилась за край обрыва; расплывчатые звезды сменялись каменным потолком, и это же лицо загораживало его, а она чувствовала, как по мановению волшебной палочки тает на губах так и не высказанная мольба. Чувствовала, как умирает это слово. Такое важное тогда. Несравнимо менее важное сейчас.       — Язык проглотила? — хмыкнул Малфой. — Или никак не можешь проглотить гордость?       — Может, я просто не хочу глотать ту дрянь, которую ты в состоянии приготовить, — огрызнулась она.       Гермиона отвернулась, чтобы не пожирать глазами «дрянь», и шмыгнула носом. К сожалению, даже насморк не мог полностью оградить ее от умопомрачительного аромата. На этот раз Малфой принес явно не овсяную кашу. Неужели сам готовил?       Картину неизвестного художника «Драко Малфой и ведро с нечистотами» потеснил в галерее ее воображения новый шедевр — «Драко Малфой в фартуке и со сковородой». Сюжет по сюрреалистичной несочетаемости объектов достойный кисти Рене Магритта.       — Ты про цыпленка в сливочном соусе с приправами, печеную картошку или зеленый горошек? — с невинным видом перечислил Малфой, заставив Гермиону сглотнуть затопившую рот слюну — будто ей запаха мало было! — Какая ты, оказывается, капризная.       — И кто же это приготовил? — не выдержала она, смерив Малфоя недоверчивым взглядом. — Тут есть еще кто-то, кроме тебя? — Довольно тревожная мысль. Вдруг в доме еще кто-то живет?       Малфой сменил невинность на оскорбленное достоинство:       — Сомневаешься в моих способностях?       Только в безобидных и полезных.       — Тебя всю жизнь обслуживали, — презрительно бросила она. — Что ты можешь уметь?       — Ты удивишься, — он чуть расширил глаза. — Я полон талантов.       Малфой, как ни странно, не выказывал и тени раздражения. Кривлялся он почти добродушно, а на ее презрительный тон и ухом не повел. Гермиона даже заподозрила невероятное — что у подонка отчего-то хорошее настроение. Может, котенка заклинанием поджег или в птичку певчую Авадой запустил?       Впрочем, едва ли он считал оскорблением сомнение в его кулинарных талантах. Это явно не то достижение, которым он стал бы похваляться перед друзьями. В его представлении, надо думать, стряпня — для домашних эльфов или бедняков. Так что, если он и правда умел готовить, то это, наверное, было чем-то вроде стыдного тайного увлечения, этакой эксцентричной причудой. Или же он освоил готовку совсем недавно и вынужденно — может, егеря заставляли его прислуживать им? То-то он так люто их ненавидел. Не из-за сочувствия же к маглам, которых те мучили и убивали.       — Я бы сказала, чем ты полон, да повторяться не хочется.       Намек на звучавшее ранее сравнение с кучкой фека… дерьма Малфоя из себя тоже не вывел. И это уже начинало выводить из себя ее. Если подумать, может, именно этого гад и добивался.       — Да ты уже делаешь успехи — научилась сдерживаться и не произносить грубые слова, — одобрительно кивнул он, и Гермиона скрипнула зубами. — Осталось совсем немного — научиться произносить вежливые. — Он прислонился спиной к стене и скрестил ноги в лодыжках. — Я подожду. Рано или поздно ты попросишь, Грейнджер. Лучше, конечно, рано. — Он насмешливо пояснил: — Для тебя лучше — остынет же все.       Судя по его расслабленной позе, мерзавец не сомневался, что она с минуты на минуту сдастся. Чувствовал себя хозяином положения — конечно, ведь без еды не может обходиться никто, даже гордые гриффиндорцы. Гермиона вдруг представила на своем месте Рона — уж его-то Малфой точно стал бы морить голодом, зная его неуемный аппетит. И что бы ее вспыльчивый друг сделал? Попросил? Ну уж нет, этого она не могла себе представить. Зато очень живо представила кое-что другое и недолго думая повторила за воображаемым Роном крайне неприличный жест, продемонстрировав, что грубить можно и не произнося слов.       Малфой вскинул брови и дернул уголком рта в усмешке, снова упустив прекрасную возможность разозлиться.       — Тц-тц, и это отличница, гордость школы? Как не стыдно.       Гермиона хмуро убрала выставленный средний палец. Честно говоря, ей было немного стыдно — она всегда считала, что к подобным жестам прибегают от бессилия и неумения придумать достойный ответ оппоненту.       Малфой тем временем отлепился от стены.       — Ладно, Грейнджер, давай я облегчу тебе задачу. Ведь всё, как известно, познается в сравнении. Итак, смотри, — с доброжелательной миной начал пояснять он, будто речь и правда шла о какой-то задачке, с решением которой у Гермионы возникли трудности, — сейчас тебе нужно всего лишь попросить. Откажешься — в следующий раз просить надо будет на коленях. Откажешься снова, и я придумаю что-нибудь поинтереснее. Принцип понятен?       Она сжала кулаки. Сердце заходилось в груди, и Гермиона пыталась не думать, какой смысл Малфой вкладывает в свое «поинтереснее». Но думала. До сих пор его угрозы не отличались разнообразием.       Еще ночью Гермиона говорила себе, что гордость того не стоит, но в жару злости благоразумие, похоже, переплавилось в безрассудство, хотя все еще прикидывалось голосом разума, с умным видом нашептывая, что, имея неисчерпаемый источник питьевой воды, без еды можно продержаться довольно долго. Самое тяжелое — первые три-четыре дня, потом чувство голода должно притупиться; организм приспособится и, отчаявшись получить питание извне, займется накопленными запасами…       «Ага, у тебя же так много этих запасов».       Да, Гермиона никогда не была пышной девушкой, но тем не менее и рёбра уже не просвечивали, как месяц назад. За время пребывания в гостях у Билла и Флер она успела немного набрать вес и вернуть телу прежнюю форму. Формы.       «Тут ты себе нагло польстила».       — Грейнджер, — позвал Малфой, отвлекая ее от сеанса самокритики. — Еще немного — и я расценю твое молчание как отказ. Ну же, — издевательски мягко подбодрил он, — хотя бы попробуй, это совсем нетрудно, вот увидишь.       Она до боли впилась ногтями в ладони. Малфой умел выбирать самые неподходящие слова в самое неподходящее для них время.       — А я пробовала, — получилось глухо от душившей ее ярости. — Я пробовала, ты… мразь. Напомнить — когда? — Судя по тому, как быстро с него слетело напускное благодушие, в напоминаниях он не нуждался. — Больше не дождешься, — пообещала она.       Малфой молча двинул челюстью, изучая лицо Гермионы — очень решительное, она надеялась.       — Дождусь, — наконец заверил он, и тон его снова стал легким: — Ну а пока… — он подошел к двери, повернул ключ — с этой стороны, к сожалению — и сунул его в карман. — У меня что-то тоже разыгрался аппетит.