В гляделки с бездной

      Дыхание спёрло, и Гермиона застыла под взглядом развернувшегося от двери Малфоя, как… как кролик перед удавом. Менее избитое сравнение ее испуганный мозг выдать не сумел. Она ни на секунду не забывала о том, что «следующий раз» может случиться в любой момент, но в то же время оказалась совершенно не готова к тому, что этот любой момент может наступить прямо сейчас.       Малфой между тем склонил голову набок и чуть сдвинул брови, словно озадаченный ее реакцией.       — Я про ужин, — пояснил он, кивнув на поднос. — Раз ты есть не собираешься, поем сам. — Он приподнял брови: — А ты о чем подумала?       Гермиону бросило из холода в жар. Мерзавец прекрасно знал, о чем она подумала, понял: если не по ее расширившимся глазам ранее, то по ее пылающим щекам теперь. Это так несправедливо: почему краснеет она, когда вовсе не ей нужно стыдиться того, что подобные безобидные фразы в его устах звучат для нее двусмысленно и угрожающе? Будто в этих обстоятельствах было бы естественнее предположить, что он просто решил поужинать. Прямо тут, в погребе. Что, полюбоваться, как она давится на его глазах кашей, не удалось, и он решил вместо этого полюбоваться, как она давится слюной, пока ест он? Ну, чем бы дитя ни тешилось… лишь бы ее не трогало.       Но больше всего великовозрастное дитя, похоже, тешилось, пугая ее и заставляя дергаться, а потом наблюдая, как она выкручивается и делает вид, что вовсе его не боится. Малфой с выражением вежливого интереса на лице продолжал ждать ответа.       В надцатый раз помянув про себя собирательное название крупных домашних животных, Гермиона брякнула первое, что пришло в голову:       — О вампирах.       Брови Малфоя поднялись выше, но сам он ничего не сказал и теперь, кажется, с неподдельным любопытством ждал, какую еще чушь она сморозит. Гермиона не стала его разочаровывать:       — Ты очень похож на вампира, — вдохновенно пояснила она. — Ну, знаешь… весь такой тощий, бледный как покойник. Злобный. Не удивлюсь, если спишь ты в гробу, а питаешься исключительно кровью.       Малфой чуть сощурился, но более ничем не выдал неудовольствия по поводу такого сравнения и выбранных ею эпитетов.       — Грейнджер, будь я вампиром, тебе ничего не угрожало бы, — успокоил он ее серьезно. — Я бы не стал пить кровь такого низкого качества.       Какая жалость, что он не вампир.       — Ну прямо камень с… — Гермиона запнулась, потому что паршивец вальяжной походкой направился к кровати, — души.       — Ты же не против? — буднично спросил он. — Тут больше некуда сесть.       — Против.       Он, разумеется, проигнорировал ее возражения и уселся. Прямо на одеяло, подлец, — покрывало она, как и планировала, повесила на спинку.       Гермиона медленно перешла к другой стене, по широкой дуге огибая кровать и не сводя хмурого взгляда с размещающегося на той Малфоя. Теперь придется спать без пододеяльника. И наволочки — у гада хватило наглости подсунуть под спину подушку: он устраивался со всеми удобствами и, видимо, надолго. Поднос он аккуратно поставил на колени, вилку взял в левую руку, а палочку наклонил так, будто… нет, он действительно принялся отрезать от курицы кусочек заклинанием. Несколько секунд Гермиона недоверчиво таращилась на нелепую сцену, потом развернулась и прошла к умывальнику. Малфой решил поразить ее своими прекрасными манерами? О, она не останется в долгу.       Она с чувством, трубно высморкалась. Послышался раздраженный звяк вилки о тарелку.       — Тебя… вообще не заботит, какое ты производишь впечатление, да? — отвращение в голосе Малфоя зашкаливало.       Пусть скажет спасибо, что она не высморкалась в рукав. Искушение было велико.       Гермиона нажала на штырь, чтобы сполоснуть руки.       — Впрочем, это и раньше было заметно, — поделился наблюдениями Малфой, — по тому, как ты одевалась, вела себя…       Гермиона слушала вполуха, она глядела на льющуюся и пропадающую в Ведре воду. Чары убирали всю влагу… Уберут ли они ее и с ткани? Перед Гермионой сейчас остро стоял вопрос стирки — Малфой пачкал своей персоной ее постель. Не говоря уже о том, что она скорее отгрызет себе язык, чем попросит у гада смену нижнего белья.       Сняв с умывальника полотенце, она как следует его намочила и прямо так, не выжимая, плюхнула в Ведро.       — Чем ты там занимаешься?       Чем хороша густая копна волос — она полностью скрывала обзор по бокам, и ненадолго можно было даже представить, что Малфоя тут нет. Совсем ненадолго, увы, потому что его, похоже, не учили не разговаривать во время еды.        Выудив совершенно сухое полотенце, Гермиона немного воспрянула духом — хоть какая-то хорошая новость. Если бы не столь неприлично засидевшийся в гостях Малфой, она бы снова поцеловала чудное Ведро. А если бы засидевшийся в гостях Малфой не был самым большим куском дерьма на свете, она бы, может, даже удостоила его похвалы. Его способности в области наложения чар на предметы впечатляли, без шуток.       — Теперь ты решила молчать? — Малфой лениво растягивал слова, но в его тоне явственно проскальзывали нотки нетерпения.       Он не любил, когда его игнорировали, да?       — Тебя же бесит мой голос, — рассеянно сказала Гермиона, она снова смочила полотенце и теперь растирала его с мылом. — Что, голова больше не раскалывается?       К сожалению, на его головную боль, кажется, рассчитывать не приходилось — шишке, заработанной при столкновении с дверью, так и не суждено было дозреть. Отсутствие этого украшения на его лбу Гермиона отметила первым делом, когда Малфой заявился в погреб с ужином. По всей видимости, он запасся не только противозачаточным зельем, но и волшебной мазью от ушибов. Как предусмотрительно с его стороны.       — Так мило, что ты заботишься о моем самочувствии. Ты молчишь, чтобы сделать мне приятное?       У Гермионы развивалась острая непереносимость словосочетания «так мило».       Прополоскав полотенце под струей воды, она скинула его в Ведро и снова достала.        — Видимо, ты считаешь, что после такого предположения молчать я никак не смогу? — осведомилась она между делом. — Так себе из тебя манипулятор, прямо скажем.       — Но ты ведь и не смогла промолчать, верно? — не преминул указать Малфой; судя по голосу, он был очень доволен собой.       Гермиона закатила глаза, повесила на место полотенце, теперь благоухающее свежестью, и наконец повернулась к Малфою. Тот ухмыльнулся.       — Ну давай побеседуем, — прохладным тоном предложила она. — О чем предпочитаешь? Может, о погоде? Что там сегодня — солнце, пасмурно? А то, знаешь, мне отсюда не видно, — под конец ее тон стал уже откровенно ледяным, ей категорически не хватало терпения ломать комедию.       Убрав дурацкую ухмылку, Малфой пожал плечами и безразлично сообщил:       — Вела бы себя нормально, жила бы в доме, в комнате с тем прекрасным видом, который тебе так понравился.       О, но в комнате наверняка не было бы так понравившегося ей земляного пола.       — Из твоих слов напрашивается вывод, что в доме лучше, чем здесь. Так почему бы тебе туда не вернуться? — она не потрудилась сказать это любезно, и тон ее не оставлял сомнений, что вежливое «вернуться» вместо «убраться» она использовала по чистому недоразумению.       Малфой сощурился.       — А мне и здесь вид нравится, — медленно произнес он и так же медленно мазнул по ней взглядом, от которого Гермионе снова захотелось провести очищающий ритуал. И теперь уже помыться целиком.       Малфой умел смотреть так, точно обладает рентгеновским зрением, и никакая мантия, кофта и прочие ничтожные преграды ничуть не мешают ему разглядывать ее тело во всех подробностях. Но на этот раз Гермиона была готова, она подавила настойчивое желание обхватиться руками и оставила их крепко приклеенными к бокам.       — Тут же смотреть не на что, — ровно напомнила она, стараясь игнорировать наливающиеся жаром щеки.       Малфоя заинтересовало что-то около ее бедра, и только тогда Гермиона поняла, что сжала кулаки. Опять. Она разомкнула пальцы, и иезуитский взгляд тут же метнулся к ее глазам, подержал ее так еще немного и наконец отпустил, чтобы оценить всю прелесть окружающего интерьера — то есть сплошь серые камни.       — Тут мило, — светски заметил Малфой, словно все время говорил о погребе, — навевает воспоминания о подземельях в Хогвартсе.       Мерзавец как ни в чем не бывало вновь принялся за ужин, а Гермиона обессиленно прислонилась спиной к стене, колени противно дрожали. Она не знала, сколько еще выдержит эту новую забаву Малфоя. Не показывать слабость — легче сказать, чем сделать.       Гермионе нужно было сесть.       — Надо думать, ты тут надолго, — равнодушным тоном заключила она; склонилась к Ведру, перевернула, временно понизив до простой табуретки, и устало опустилась на него. В конце концов, сейчас у нее были вполне законные основания для слабости — голод и скверное самочувствие из-за простуды. Она имела право отдохнуть.       Малфой краем глаза наблюдал за ней.       — Ты не уселась прямо на землю? Это что-то новенькое. Нет, ты определенно делаешь успехи, Грейнджер, — проговорил он раздумчиво и порадовал оптимистичным выводом: — Кто знает, может, ты все-таки способна к обучению.       — Мечтай, Малфой, — вяло откликнулась Гермиона.       Она чуть откинулась назад, прислонившись к стене, как к спинке кресла, и сложила руки на груди. На Малфоя она не смотрела, хотя всей кожей ощущала, что он смотрит на нее. Но, вопреки ожиданиям, стращать ее «следующим разом» он не стал и вскоре вернулся к ужину.       Наверное, сев и немного расслабившись, Гермиона немного расслабилась и психологически, потому что в сердце вдруг снова постучалась надежда, которую внутренний голос непременно обозвал бы «наивной», но Гермиона не торопилась ее прогонять.       Может быть, Малфой на самом деле не хочет повторять свой «урок»? Не потому ли пробует другие методы «обучения»? Сейчас вот решил взять крепость измором вместо того, чтобы… таранить ворота.       «Какой чудесный эвфемизм».       Гермиона зарделась. Мало ей того, что Малфой все время заставляет ее краснеть? Да, заставляет… намекая и прямо угрожая, что в любой момент может взять крепость, если захочет. Но тем не менее никаких активных действий не предпринимает. Просто… играет как кот с мышкой, как сытый домашний кот, который вовсе не собирается эту мышку есть: чуть придавит лапой, едва вонзая когти, посмотрит, как она испуганно дергается, и отпускает.        «Удовольствие растягивает».       Потому что удовольствие для него — пугать мышку, а не… жевать ее.       «Ночью жевал и не морщился».       Зато наутро явно несварением мучился.       «Скажи, что это не аллегория мук совести».       Ну… Тот, кому совсем плевать, не пытается смягчить правду для собственного душевного комфорта, называя вещи иными именами, так ведь?       «Ты неисправима».       Внутренний циник замолк, кажется махнув на нее рукой, а Гермиона неуверенно взглянула на Малфоя, невозмутимо разделывающегося с курицей на том же самом месте, где ночью разделался с ней. От бедняжки тоже останутся одни кости. Как символично.       Проникшийся печальным символизмом желудок снова затянул заунывную песнь о своей нелегкой судьбе, и Гермиона попробовала придушить этот скулеж, прижав сложенные руки к животу, но куда там. Малфой фыркнул, опять.       — Смотри, не подавись, — ласково процедила она.       Малфой, не отводя от нее насмешливого взгляда, стянул с вилки ломтик картошки, тщательно прожевал, демонстративно медленно работая челюстями, и проглотил.       — Мечтай, Грейнджер.       Ладно. С муками совести она хватила лишку. Сукин сын вообще не знает, что это такое.       «Хоть в чем-то он и правда похож на кота».       Да, он не хочет есть мышку вовсе не из сострадания, конечно, а из привередливости: она невкусная — растрепанная, помятая, сопливая и неэротично… то есть неаппетитно булькающая животом к тому же.       «Вчера мышку на его глазах стошнило — и ничего».       Потому что вчера кот впервые вышел на охоту, почувствовал запах крови и… и хватит уже, пожалуй, кошачьих сравнений. В конце концов, это оскорбление для всего кошачьего рода — сравнивать с ними Малфоя. Гермиона мысленно извинилась перед Живоглотом.       «Заодно можешь прекратить сравнивать себя с едой».       Гермиона сглотнула. Довольно трудно было уйти от гастрономических ассоциаций, когда Малфой перед ней так беззастенчиво жрал. А она не ела уже два дня (жалкий тост вчера утром не в счет) и бог знает сколько еще есть не будет…       «Не переживай, ведь еще пара дней, и чувство голода притупится», — съехидничал неугомонный внутренний голос.       Будто она сама не знала, как неразумно поступила, поддавшись злости и бросив в сердцах то пафосное обещание… Но благоразумие неизменно подводило ее в присутствии Малфоя: он оголил нервы на том месте, где проделал брешь в ее броне, и теперь довольно было даже легкого прикосновения к чувствительному участку, чтобы довести Гермиону до белого каления. А доведенная до белого каления Гермиона имела обыкновение не думать о последствиях своих безрассудных действий. Если до того обещания попросить что-либо у Малфоя казалось невыносимо унизительным, то теперь попросить будет унизительнее в стократ. Она сама себя загнала в угол и пока не видела выхода. Выхода из погреба, если точнее: черт бы с ней, с едой, но ей нужна эта вилка! Каковы шансы, что Малфой поленится унести посуду, когда наконец наиграется и уберется восвояси?       — Что, ложкой меня забить не удалось, и ты думаешь, как бы заколоть меня вилкой? — полюбопытствовал он.       Она слишком долго и слишком пристально таращилась на вилку, да? Шансы, что Малфой оставит Гермионе опасный столовый прибор, стремительно приближались к нулевой отметке.       — Да сдался ты мне, — хмыкнула она. — Я вовсе не планирую тебя убивать. — Она выжала из себя милую улыбку. — Не хочу лишать удовольствия Гарри и Рона.       Насмешка исчезла из серых глаз — принял ее слова за чистую монету? Снова мерит по себе. Будто ее друзья — убийцы. Хотя поручиться за то, что у них не возникнет желание убить подонка, узнай они о произошедшем, она не могла. Но они не узнают. Только не от нее.       — Надеешься, что героический Поттер примчится на подмогу и спасет тебя? — он зло скривил рот. — Не стоит.       У Гарри сейчас были дела поважнее. Вроде спасения мира.       — А ты надеешься, что сможешь спастись, отсидевшись тут? — она презрительно взглянула на него и сказала с непоколебимой уверенностью: — Рано или поздно, Малфой, рано или поздно, но ты окажешься в Азкабане. — Он хмуро зыркнул на нее, а она добавила: — В отличие от тебя, Гарри выполняет свои обещания.       — Не в этот раз, — проронил Малфой, и от его тона сердце Гермионы пропустило удар.       — Если ему понадобится обыскать всю Магическую Британию…       — Это место он не найдет, — резко закончил он, и Гермиона тихонько выдохнула. На секунду ей показалось, что Малфой имеет в виду… но он просто уверен в безопасности своего убежища, только и всего.       — Чей это дом? — помолчав, спросила она. — Если он записан на кого-либо из членов твоей семьи, то адрес должен быть в базе данных в Министерстве. А Гарри не составит труда раздобыть список, ему уже не впервой проникать в Министерство, знаешь ли.       Она спорила исключительно из принципа, ей хотелось пошатнуть убежденность негодяя в том, что ему удастся уйти от возмездия. Но негодяй вместо того, чтобы усомниться, уже снова усмехался.       — Не смогла удержаться и не похвастаться, да, Грейнджер? Этот дом принадлежал одному дальнему родственнику, и если адрес его где-то и значится, то не в базе данных Министерства магии.       Гермиона сдвинула брови, вспомнив об электрических проводах и ветрогенераторе во дворе, и ляпнула:       — Этот родственник — магл?       Малфой раздул ноздри и уставился на нее так, будто не мог поверить, что ей хватило нахальства выговорить столь кощунственное предположение.       — Ты нарочно пытаешься меня разозлить, Грейнджер? Только у таких, как ты, могут быть родственники-маглы. — Он выдохнул и дернул плечом, признав не слишком охотно: — Он был сквибом. Старик умер несколько лет назад и, так как детей у него не было, оставил дом моей матери. Она приходилась ему внучатой племянницей… да и попросту была единственной из магической родни, кто поддерживал с ним какую-то связь.       При этих словах Гермионе немедленно вообразилась идиллическая картина: надменная и холодная Нарцисса Малфой мирно распивает чай в компании благообразного старичка на кухоньке с магловской обстановкой…       Она тряхнула головой. Наверное, не было ничего такого уж особенного в том, что эта высокомерная дама, презиравшая маглов, снизошла до общения с родственником-сквибом. В конце концов, кровь в нем текла благородная, хоть и без единой капли магии.       — Если он завещал ей дом, то это было как-то оформлено…       — Не знаю, было ли какое-то официальное завещание, — раздраженно перебил Малфой, — но это неважно. Не имеет значения, упомянут ли где-то адрес этой дыры. Ты же не думала, что на доме нет защиты? — он бросил вилку в тарелку, прекратив притворяться, что все еще хочет есть. — Мать наложила чары еще летом перед шестым курсом, — помрачнев, он устремил взгляд в пространство перед собой. — Даже Темный Лорд не смог бы найти это место…       Малфой не сказал, зачем Нарцисса обеспечила дом защитой, но Гермиона могла предположить: тем летом Драко получил миссию убить Дамблдора — возможно, обезумевшая от тревоги мать хотела просто спрятать сына, не отпускать в Хогвартс… Как еще она могла его уберечь? В поместье Малфоев укрыться он уже не мог, если там жила ее фанатичка-сестра. Как бы то ни было, но Малфой прятаться не стал. Тогда. Наверное, самонадеянно считал, что сумеет справиться с заданием и вернуть семье утраченное расположение Волдеморта…       Теперь уже Гермиона уставилась в пространство перед собой: ее так внезапно озарило, что на время она оглохла и ослепла.       Боже, она идиотка. К черту вилку и подкоп, она выберется из проклятого погреба уже сейчас.       Гермиона с трудом сфокусировалась на Малфое, который что-то говорил, глядя на нее.       — …не волнуйся, никто нас тут не побеспокоит.       — Никто? — тихо переспросила она. Горло пересохло, а ладони, наоборот, взмокли. Незаметно вытирая их о мантию, Гермиона медленно поднялась на ноги. Она предпочитала встретить неизбежную вспышку гнева стоя, со всем возможным достоинством, а не сидя на перевернутом ведре.       — Именно так я и сказал, — Малфой чуть выпрямился и, сузив глаза, наблюдал за ней. — У тебя такой вид, Грейнджер, будто ты задумала совершить какую-то глупость, — он лениво переставил поднос с коленей на кровать рядом с собой.       Гермиона шагнула в сторону от Ведра и кивнула, соглашаясь.       — Это ведь будет очень глупо — сказать: Волде..?       Малфой изменился в лице и резко вскочил на ноги, направив на нее волшебную палочку; Гермиона замолкла после первых же двух слогов имени, но была уверена, что он все равно ударит ее каким-нибудь проклятием — таким взбешенным он выглядел; несколько напряженных секунд он испепелял ее убийственным взглядом побелевших от ярости глаз, губы его были плотно сжаты, но движение подбородка наводило на мысль, что Малфой буквально растирает между зубов готовые вырваться слова — должно быть, не менее убийственные.       Из чуть подрагивающего кончика волшебной палочки с треском посыпались искры, и этот звук, кажется, привел его в чувство.       — Ты… дрянь… ты находишь это смешным? — казалось, он с трудом говорил. — Шутить так… После того, что это имя натворило… Ты смеешь…       Гермиона угрюмо смотрела на него. Она ждала бурной реакции, да, но не такой… болезненной. Она даже ощутила легкий укол вины, но сразу следом ее захлестнуло раздражением на это чувство — чувство, которое Малфой не имел никакого права в ней вызывать. Больше не имел. Не ее вина, что у него мозги набекрень: он сам выдумал, что его родители погибли из-за нарушенного Гарри Табу, и сам же в свою выдумку поверил.       Гермиона упрямо сплела руки на груди и твердо произнесла:       — Не имя натворило, а тот, кто его носит. Тот, с кем ты должен был сражаться, вместо того чтобы…       — Разумеется, — взвился Малфой, — я должен был отдать и свою жизнь в придачу к… только больные на голову гриффиндорцы вроде тебя… у меня не было ни единого шанса против него... — в возбуждении Малфой нес что-то бессвязное, и Гермиона едва улавливала смысл. — Он бы прихлопнул… как муху. Как мою мать... — его голос на секунду сорвался.       Забывшись в пылу своей лихорадочной речи, Малфой успел приблизиться на пару шагов, но Гермиона сочла момент крайне неудачным для отчаянного рывка за волшебной палочкой и осталась на месте. Она не знала, чего ждать от этого сумасшедшего, пока он в таком нестабильном психическом состоянии.       — Знаешь, как она погибла? Она кинулась на него… И он… — Малфой задыхался, и Гермиона начала всерьез беспокоиться, не случится ли с ним сердечный приступ, его лицо уже опасно покраснело. — Из-за этого он не убил меня… нажрался смерти… Она умерла, спасая меня. Отдала свою жизнь, чтобы я жил, — голос его звучал чуть сипло, но фразы, по крайней мере, стали внятными. — И я буду жить, ясно тебе? Мне плевать, сколько раз ты назовешь меня трусом. Я сделаю так, чтобы ее жертва не была напрасной.       Да, Драко Малфой даже для трусости мог придумать красивое оправдание. Гермиона качнула головой. Она не собиралась открывать ему глаза на то, что в действительности жертва его матери была напрасной, что Волдеморт не намеревался его убивать. Как бы ни злилась она на Малфоя… это лежало за той гранью жестокости, которую она не способна была переступить. И надеялась, что никогда не будет способна.       Малфою необходимо было придать смерти матери смысл, чтобы как-то справиться с ужасной потерей. И то, что он вместе с тем нашел и смысл для жизни, было бы достойно всяческого одобрения, если бы, помимо смысла, он, похоже, не нашел и одну конкретную цель — месть. И месть не тому, кто ее хотя бы заслуживал, а тем, кому мстить удобнее и безопаснее.       — Ну так живи, — спокойно сказала Гермиона. — Побереги свою драгоценную жизнь, не подвергай опасности — для этого тебе всего-то и нужно дать мне уйти.       Малфой тупо смотрел на нее, словно не понимая, о чем она говорит, но дыхание его медленно выравнивалось, а лицо приобретало нормальный цвет. То есть нормальный для него и мертвецов.       — Ты правда думаешь, что у меня такое дурное чувство юмора? Это была не шутка, а угроза, — кажется, последнее слово все-таки пробилось к его сознанию, потому что Малфой смерил Гермиону снисходительным взглядом: серьезно? Видимо, он решительно не воспринимал ее как угрозу, хотя осторожный шаг назад, когда он заметил непозволительно маленькое расстояние между ней и волшебной палочкой, свидетельствовал об обратном. Гермиона хмыкнула. — Может, Гарри и трудно будет найти это место, но ты ведь здесь не только от него прячешься, не так ли? А я могу запросто позвать сюда твоих старых приятелей. Скучаешь по ним, а, Малфой?       — О, а ты скучаешь? — на губах Малфоя снова играла злая усмешка. Похоже, он совсем пришел в себя и наконец сообразил, к чему она вообще стала поминать всуе имя Темного Лорда. — Наверное, по Сивому? Ты ему так понравилась. — Гермиона невольно передернулась. — Что, готова рискнуть жизнью, лишь бы мне насолить?       — Я же больная на голову гриффиндорка, — она постучала указательным пальцем по виску, — забыл? Думаешь, я блефую? — Разумеется, она блефовала. — Насколько ты в этом уверен? Готов рискнуть жизнью, лишь бы Гарри насолить? — передразнила она. — Пока я здесь, я для тебя угроза. Я как чертова мина с замедленным действием. И ты на нее уже наступил.       Наступил. Потоптался грязными ногами. И чуть не раздавил.       Малфой помолчал, словно что-то серьезно обдумывая, но, как выяснилось, обдумывал он вовсе не угрожающую ему опасность.       — Как что, прости?       Гермиона с досадой притопнула. Конечно, Малфою нужно было испортить момент своим непониманием магловских метафор.       — Мина — это такая бомба! — уж это слово даже недоразвитым чистокровным магам должно быть известно. — Бомба, которая взорвется прямо под тобой!       Губы Малфоя подозрительно подрагивали, а глаза не менее подозрительно блестели.       — Грейнджер… ты сейчас сказала, что взорвешься прямо подо мной? Просто уточняю.       Гермиона начала краснеть. У нее было нехорошее чувство, что теперь уже она не понимала какой-то метафоры. Гад откровенно потешался над ней.       — Фигурально, — сквозь зубы прошипела она.       — Да-да, это я понял, — Малфой покивал, полюбовался еще немного, как она заливается краской, и наконец качнул головой. — Как бы ни было увлекательно слушать твои угрозы, Грейнджер, боюсь, я должен тебя разочаровать. Ты, верно, прослушала ту часть моего рассказа, где я говорил, что на доме защита?       — Нарушение Табу создает магические помехи, снимающие защитные чары…       — Не все. — Она с сомнением взглянула на него, и он насмешливо склонил голову набок. — Мисс Всезнайка чего-то не знает, ну надо же.       Гермиона скрипнула зубами. Откуда ей знать все тонкости действия заклинания Табу? Хотя… Когда они с ребятами жили в доме на площади Гриммо, они вроде бы произносили имя Волдеморта — значит, там Табу не работало. Но какие охранные заклинания там использовались для защиты? Достоверно ей было известно об одном.       — Фиделиус? — мрачно спросила она.       То, что Малфой прекратил взирать на нее с этим невыносимым выражением превосходства, ничуть не улучшило ее настроения. Гермиону уже начинали утомлять постоянные неудачи. Еще несколько минут назад до выхода, казалось, было рукой подать. А теперь в эту руку, видимо, все-таки придется взять вилку.       — Фиделиус, — сухо подтвердил Малфой, явно недовольный тем, что ему не довелось щегольнуть знаниями о чем-то неизвестном Гермионе. — Я Хранитель тайны… — После паузы он добавил: — Стал им теперь. И посвятил в Тайну тебя, приведя сюда. Так что дать тебе уйти было бы крайне неразумно с моей стороны, — заключил он.       Да, как будто именно поэтому он не давал ей уйти.       — Я же не Хранительница, — не менее сухо возразила она, — я все равно никому не смогу рассказать об этом месте. И никого не смогу сюда привести.       — Зато сама сможешь вернуться, — Малфой дернул уголком губ. — С этими твоими… бомбами, — в серых глазах мелькнули веселые искорки. — И взорвать мне дом.       Заманчиво.       Гермиона отвернулась, устремив взгляд на дверь, и тихо пообещала:       — Когда я уйду отсюда, Малфой, назад возвращаться точно не стану.       Но когда же наконец уйдет он, вот в чем вопрос. Может, если она снова оглушительно высморкается, он все-таки не выдержит и сбежит? Гермиона сместила взгляд к умывальнику, висящему рядом на стене.       — Когда? — переспросил Малфой и цокнул языком. — Сколько уверенности в твоем голосе.       Попытка не пытка.       — Что ты… — начал Малфой, когда она склонилась около бачка, сбился и буквально зарычал: — Грейнджер! Ты специально это делаешь? Блюешь, сморкаешься… — по голосу было слышно, как он скривился. — Могла бы так и не усердствовать, ты и без того достаточно омерзительна.       Блюет специально? Ну у Малфоя и фантазии. Можно подумать, она два пальца в рот засовывала, когда ее стошнило… Кстати, а это идея. Правда, сейчас тошнить ей нечем, увы.       — Я же говорила, это естественная реакция моего организма на твою компанию. Аллергия, — пояснила она, сполоснув руку и снова разворачиваясь к Малфою. — На козлов.       Она резко встряхнула мокрой кистью и чуть не прыснула, когда Малфой отшагнул уже к самой кровати, спасаясь от брызг. Выражение сердитой брезгливости на его физиономии было бесценно.       — О, не волнуйся, я избавлю тебя от своей компании, — процедил он. — До завтра ты меня не увидишь.       Дав это прекрасное обещание, он почему-то остался на месте.       — И? — Гермиона недоуменно приподняла брови и взмахом руки указала на дверь. — Ты ждешь прощального поцелуя, или что? — Она еще разок с угрозой шмыгнула носом, для закрепления эффекта.       Малфой поморщился.       — И, Грейнджер, — с нажимом произнес он, — если ты планируешь сегодня поесть, сейчас у тебя последний шанс попросить. — Он парой заклинаний Эванеско уничтожил остатки недоеденного ужина.       Ах да.       Гермиона ткнула пальцем себе под ноги и уточнила:       — На коленях, если я правильно помню?       Малфой чуть сдвинул брови — казалось, он уже успел забыть о своем условии. Но быстро сориентировался и широким приглашающим жестом указал на пол.       — Можешь начинать.       Гермиона покачала головой.       — «Сидеть», «Голос»… Ты не думал завести себе собаку? — предложила она. — Самоутверждался бы вволю.       — Ну куда же мне заводить собаку, — медленно проговорил он, сверля ее взглядом, — когда у меня уже имеется лохматая кошка?       Гермиона растерялась на секунду. Теперь он ее кошкой называет? Такое сравнение кошки, пожалуй, тоже могли бы принять за оскорбление. Это ведь… грациозные, гибкие и ловкие создания. В общем, Гермиона на кошку походила только на втором курсе после того приснопамятного инцидента с оборотным зельем — хвост и уши особенно удались.       — Кошки очень плохо поддаются дрессуре, ты знал? — просветила она Малфоя.       Его глаза предостерегающе сузились.       — У меня есть способ заставить кошку делать все, что я захочу, — напомнил он, красноречиво покачав палочкой между пальцами.       — О, но так ведь будет неспортивно, да, Малфой? — тихо возразила Гермиона. — Тебе нужно, чтобы я сама попросила. — Она пожала плечом. — Ну, представим, что я попрошу. — Малфой приподнял брови, и она пояснила: — Гипотетически. Но представим. Что тогда? Ты порадуешься: ух ты, удалось, поставил на колени. Дальше что? На сколько тебе хватит этой потехи, пока не приестся, и ты все равно не придумаешь что-то поинтереснее? Час, день? — Она снова покачала головой. — Я не собираюсь играть в твои больные игры.       Гермиона видела, как раздраженно затрепетали крылья его носа на вопросе о том, что будет дальше. Малфой явно не любил задумываться о будущем, даже столь близком.       — О, но ты уже играешь, Грейнджер, — прошипел он. — Играешь с самого начала. И не хочешь даже на шаг отступить, произнести гребаное слово, потому что никак не можешь проиграть. Потому что Гермиона Чертова Грейнджер всегда должна быть впереди. Скажешь — нет?       «Ну, в чем-то он прав…»       Прав?!       — Мы не в школе! — выкрикнула она, разозленная уже не только на Малфоя, но и на внутреннего предателя. — Разве не ты напоминал мне об этом только вчера? И кто теперь не может расстаться с прошлым? Я не играю. Я отказываюсь следовать твоим чертовым правилам, вот что я делаю. Это ты придумываешь дурацкие игры, потому что тебе больше нечем заняться. А мне, представь себе, есть! У меня там, — она яростно махнула в сторону двери, — остались дела. У меня там осталась жизнь! Это ты угробил свою и теперь иной радости не видишь, кроме как угробить еще чью-нибудь!       — Я угробил?.. — Малфой задохнулся от ярости и выдавил сквозь зубы, прожигая ее взглядом: — Не искушай меня, Грейнджер, я пока еще даже не начинал гробить твою…       — Ты уже лишил меня свободы, лишил меня… — Гермиона резко выдохнула. — Но тебе всё мало. И что ты еще можешь сделать? Ах да, лишить меня еды. А еще горячей воды и… — она всплеснула руками, — чертовой расчески. — Малфой моргнул и бросил взгляд на умывальник. — Сам-то не видишь, насколько это мелко?       «Хочешь, чтобы он придумал что-нибудь не такое мелкое?»       С предателями она не разговаривала.       — Что у тебя дальше в программе? — презрительно выпалила она. — Может, свет отключишь? Я заранее в ужасе!       Малфой помолчал с сосредоточенным видом. Она была уверена, что последует взрыв, угрозы, какое-нибудь проклятье. Она ждала чего угодно, но не того, что последовало.       — Ты знаешь, что такое расческа?       А Трелони еще что-то говорила про отсутствие у Гермионы прорицательского дара. Да что она понимала, старая мошенница?       Гермиона придушенно фыркнула (хотя вернее было бы сказать — хрюкнула), зажав рот ладонью, но с тем же успехом можно было затыкать пробкой жерло извергающегося вулкана — взбурливший в груди смех неумолимо рвался на свободу. И Гермиона расхохоталась. Заливисто, от души. Сбрасывая в этот хохот все напряжение бесконечных суток.       И пусть это был не самый здоровый смех, пусть истерика, зато Малфоя ее внезапный приступ веселья явно напряг: немного постояв угрюмым столбом, он недоуменно качнул головой и счел за лучшее удалиться. Но для этого ему сначала пришлось отпереть запертую им же самим дверь, что показалось Гермионе чрезвычайно уморительным, и она расхохоталась еще пуще, слушая, как он возится с ключами. Из-за выступивших на глаза слез она уже ничего не видела.       — Тронулась, — расслышала она диагноз перед тем, как закрылась дверь.       Кто бы мог подумать, что Драко Малфой такой боггарт? Смеха боится.       Ноги уже не держали, и Гермиона осела на землю, продолжая сотрясаться от смеха, пока после пары предупредительных всхлипов смех вдруг резко не перешел в плач. Тут Гермиона отвесила себе мысленную пощечину, а когда не помогло — реальную, судорожно выдохнула и прекратила реветь. Стоит дать рыданиям волю, и она уже точно не остановится, а у нее полно дел.       Спеша покинуть логово тронувшейся Гермионы, поднос с посудой Малфой не забрал.