В гляделки с бездной

      Гермиона отмыла вилку и теперь вертела ее в руках, переводя взгляд с кровати на дверь и обратно. Малфой любезно пообещал не мозолить ей глаза до завтра, и, пожалуй, в порядке исключения этому его обещанию можно было поверить — он ведь морит ее голодом в воспитательных целях, а значит, скорее всего, припрется уже только с новым испытанием для ее силы воли.       Интересно, что он приготовит на завтрак?.. То есть нет, совершенно не интересно, конечно. В любом случае ей не суждено узнать ответ на этот вопрос, потому что, увы и ах, до завтрака она тут не задержится. Сейчас все недавние грандиозные планы казались вздорными. Откладывать дело в долгий лаз, когда у нее имелся вполне реальный шанс выбраться еще до утра? Ну уж нет. В ее распоряжении были вилка, вечер с ночью и страстное желание не видеть Малфоя ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо еще в ее жизни — этого должно хватить. К тому же она не слышала, чтобы ее тюремщик возился с ключами во второй раз. После хлопка дальней двери. Резкого, сердитого хлопка — Малфой покидал логово тронувшейся Гермионы не в лучшем расположении духа и, как ранее упоминалось, в спешке.       Вероятность того, что от свободы ее отделяет всего одна дверь, подогрела и так бурлившую в крови решимость, и Гермиона отринула последние сомнения: она возвращалась к плану «А».       Гермиона заплела спутанные волосы в некое подобие косы, сняла мантию, разложила у порога всё, что могло пригодиться, и принялась копать. Остервенело, невзирая на усталость. Она долбила, ковыряла и разгребала. Долбила и ковыряла вилкой, разгребала крышкой от жестянки; долбила вилкой, разгребала тарелкой; долбила вилкой, разгребала руками — не было нужды копать аккуратно. И терпения, если уж на то пошло. Пару раз вилка стукалась обо что-то твердое, и сердце замирало в груди: Гермиона была уверена — под слоем земли ее все-таки коварно подстерег фундамент. Но оба раза тревога оказывалась ложной: в первый раз под вилку подвернулся какой-то камушек, во второй — осколок бутылочного стекла, валявшийся тут, видно, с тех времен, когда в погребе еще хранили вино, а не девушек.       Пот градом катился со лба, и Гермиона то и дело вытирала его полотенцем — казалось, всё, что она пила, вытекало через поры, а пила она много, благо недостатка в воде не было. О недостатке же пищи Гермиона больше не переживала — она позавтракает в коттедже «Ракушка». Флер, к слову, прекрасно готовила — наверняка получше Малфоя… Да, Гермиона собиралась поступить благоразумно. Позвать на помощь членов ордена Феникса, а вовсе не нестись сломя голову прямо в руки к Пожирателям, что бы там ни думал о ней Малфой. Ладно, справедливости ради, днем ранее именно так бы она и поступила, но сейчас подобное путешествие в одиночку было бы не только безрассудным, но и бессмысленным предприятием. Мальчики отправились в Хогвартс еще сутки назад — чем бы ни обернулась их встреча с Волдемортом и его прислужниками, едва ли Гарри и Рон все еще скрывались где-то на территории школы. А если им удалось выбраться, то они, надо думать, аппарировали назад в «Ракушку». Что намеревалась сделать и Гермиона. Как только раздобудет волшебную палочку.       На этом пункте плана она предпочитала не заострять внимание раньше времени. Она видела лишь одну возможность достать палочку и заранее содрогалась при мысли о том, как станет рыскать по незнакомому дому, пока Малфой спит где-то за стеной.       «Если он спит. Ты видела синяки у него под глазами?»       Гермионе все еще не хотелось разговаривать с внутренним предателем. Особенно, когда он так бесцеремонно вытаскивал из недр ее сознания запрятанные поглубже сомнения.       Глупо, конечно, дуться на собственный внутренний голос, но этот голос был настолько вредным и своенравным, что давно уже воспринимался как некая отдельная личность. Чем по сути и являлся. Все-таки волшебникам стоит быть осмотрительнее при сотворении чего бы то ни было, даже голосов в своей голове. Потому что если чьи-то мысли и обладают созидательной силой, то это мысли чародеев. Беседуя и споря с внутренним голосом на протяжении многих лет, Гермиона вдохнула в него жизнь. И теперь он ей совершенно не подчинялся.       Правда, не подчинялся он также Империусу Малфоя. Приходилось признать: ей удалось сопротивляться заклятию в первую очередь благодаря этому настырному голосу, и лишь во вторую — благодаря силе воли. Он тормошил, будил её разум, не давая ей полностью провалиться в такое манящее, убаюкивающее тепло. И уже за одно это ему многое можно было простить и смириться с его существованием. Шутка ли — собственное секретное оружие против Империуса? Заклятие, похоже, попросту не действовало на «лишнюю» личность.       Первое, по крайней мере, мрачно уточнила Гермиона, — добавочное усыпило и внутреннюю занозу.       Она принялась с удвоенным рвением вспахивать вилкой землю, подстегиваемая горячим желанием никогда больше не оказываться безоружной в руках врага. Где-то там ее ждала волшебная палочка.       «Например, где-то под подушкой Малфоя», — не сдавался внутренний пессимист.       Ну не держит же он при себе обе палочки, рассудила Гермиона. Это было бы крайне некрасиво с его стороны — так жадничать.       «Нужно рассматривать все возможные варианты развития событий, включая худший сценарий. Разве это не твоя обычная тактика?»       Не сегодня, сегодня она слишком устала для детального планирования. В случае чего придется снова импровизировать. Если обыск дома не даст результатов, то что ж? Обыщет Малфоя! Гермиона легко и бодро дала сие бесстрашное обещание — ну не верила она, что гад действительно заныкал палочку Струпьяра под подушкой. Но не в меру развитое воображение тут же подсунуло ей набросок того самого худшего сценария: вот Малфой просыпается в полумраке своей спальни… просыпается оттого, что его ощупывает нечто лохматое, потное и перемазанное в земле… и тут это нечто ка-ак гаркнет: «ОТДАЙ МОЮ ПАЛОЧКУ!». Пожалуй, от пережитого шока Малфой и заикой остаться может.       Эх, мечты, мечты… Конечно, на самом деле Гермиона намеревалась верно следовать девизу Хогвартса и не щекотать спящих драконов, но в компании таких дурацких мыслей копалось веселее, а засевший где-то на дне пустого желудка страх немного отпускал.       Медленно яма росла, расширяясь и удлиняясь: по эту сторону двери — насколько Гермионе хватало терпения, по ту — насколько хватало длины руки. Сильно углублять яму Гермиона не стремилась — имелись все-таки свои плюсы в худощавости.       Наконец всё было готово. Гермиона просунула в дыру свернутую мантию и закинула в тамбур, потом забросила туда же вилку и, попрощавшись с Ведром, которому так и не довелось сыграть ключевую роль в ее побеге, полезла следом сама.       В яму помещалась только половина тела, потому, втискиваясь под дверь, пришлось выгнуться в спине так, что Гермиона всерьез обеспокоилась за позвоночник — хваленая кошачья гибкость ей бы совсем не помешала. Когда же спина вместе с позвоночником все-таки преодолели этот путь в целости, проблемы возникли с тем, что располагается ниже. Напрасно внутренний критик грешил на ее формы — была, была в фигуре Гермионы одна довольно выдающаяся область. И эта чертова область артачилась, отказываясь подчиняться главному закону пролезаемости в узкие отверстия: если пролезла голова — пролезет и остальное. Что характерно, грудь ей подобных неудобств не доставила — протиснулась как миленькая! Даже обидно.       Гермиона чувствовала себя Винни-Пухом, переевшим меда в гостях у Кролика, с той поправкой, что она как раз ничего не ела, и это обстоятельство делало ситуацию еще более обидной. Не стоило все-таки экономить время за счет глубины ямы.        «Как говорил Кролик, если ты уже наполовину вылез, жаль останавливаться на попе».       — На полпути, — пыхтя, пробормотала Гермиона. — Кролик говорил: «на полпути».       Она дергалась, тщетно пытаясь ухватиться за что-нибудь руками, чтобы подтянуться, но под пальцами была только земля.       «Можно дождаться Кристофера Робина, — флегматично предложила внутренняя зараза. — То есть Малфоя. Представь его лицо, когда он тебя тут найдет утром».       Гермиона представила. А потом нащупала вилку и стала яростно атаковать землю около бедра, углубляя яму прямо под собой.       Конечно, она вылезла. Не сразу, с проклятиями и скрежетом зубовным, ободрав джинсы и, кажется, поставив синяки на ягодицы, но вылезла. Вылезла и добрела до входной двери. Которая не открылась. Даже на дюйм не отодвинулась ради приличия, когда Гермиона налегла на нее всем весом.       Нет, Малфой не запер ее на ключ — в двери попросту отсутствовала замочная скважина, — но, очевидно, он запер ее как-то иначе. Не то чтобы до сих пор Гермиона не подозревала о существовании в этом несправедливом мире таких штук, как засовы… Но в ее представлении любой уважающий себя засов должен был лязгать или ржаво скрипеть — словом, издавать хоть какие-нибудь звуки, которые предупредили бы ее о поджидающем здесь препятствии. Но нет, Малфою понадобилось запереть дверь бесшумно! Может, он и вовсе магией воспользовался? Перестраховщик, чтоб его.       Гермиона в досаде стукнула по несговорчивой двери кулаком. До этого момента она не признавалась себе, насколько рассчитывала на то, что та окажется открытой. Организм будто отмерил ей энергии строго на одну яму, и теперь батарейка резко сдохла. Но делать нечего, Гермиона опустилась на колени и уже без прежнего пыла взялась за второй подкоп. Интересно, как много времени она угробила на первый? По ее ощущениям, прошло не меньше пяти часов, но, она полагала, раздутые голодом и переутомлением ощущения можно смело делить на два. Прильнув к полу, она заглянула в щель под дверью — темно, хоть глаз коли, утро точно еще не скоро. Гермиона глотнула свежего воздуха (воздуха свободы, как пафосно добавила она, чтобы сподвигнуть себя на новые подвиги) и принялась расширять щель, но вилка вскоре снова наткнулась на что-то твердое. И продолжала упорно натыкаться, пока не стало окончательно ясно, что это не камушек и не осколок стекла.       Просунув в зазор под дверью дрожащие пальцы, Гермиона прощупала гладкое, холодное и длинное… крыльцо?! Могла она не заметить крыльцо, когда Малфой левитировал ее сюда? Впрочем, из ее положения было довольно трудно разглядеть, но тем не менее… Гермиона напрягла память: вот пятно света ползет по кустам, по нестриженому газону, по земле и… по светлым плитам садовой дорожки. Точно. Грёбаной бетонной дорожки. Должно быть, она вела прямо ко входу в погреб. Где и похоронила под своими могильными плитами все планы Гермионы выбраться этим путем. В сердцах она помянула недобрым словом ни в чем не повинного и давно почившего сквиба, обустраивавшего этот земельный участок. Он что, не мог просто посыпать дорожки гравием?       Мироздание определенно имело что-то против нее. В изнеможении Гермиона уткнулась в створку лбом, в уголках глаз набухала непрошеная влага.       И что теперь, скажите на милость?       «А теперь у тебя может во второй раз пройти фокус с дверью. Малфой ведь не ждет такого сюрприза в тамбуре».       Нет, нет, ей нужен план, не включающий в себя очередную потасовку с Малфоем. Посмотрим правде в глаза — он, при всей его щуплости, сильнее, а она уже выжата до капли. Ей ни за что не одержать верх без оружия.       «Ну, у тебя есть вилка».       Гермиона истерически фыркнула: да, вилка против волшебной палочки.       «После ложки уже прогресс».       Нет, даже если представить на секунду, что она способна пырнуть человека вилкой… в какое-нибудь неопасное для жизни место, конечно.       «И у меня есть предложение, в какое именно».       Поймав себя на том, что как-то слишком долго, в красках и с изрядной долей нездорового предвкушения рассматривает это предложение, Гермиона встряхнулась. Это не ее методы, это не она. Раньше она не замечала за собой подобной кровожадности.       Она раздраженно стерла со щеки мокрый след, оставив вместо него след грязи. Подобной плаксивости она за собой тоже не замечала. До вчерашней ночи Драко Малфой точно не мог похвастать тем, что довел Гермиону Грейнджер до слез. Мало кто мог, если на то пошло. Разве что Рон… так часто Рон.       Сердце тоскливо сжалось. Неужели миновали всего сутки с небольшим? Казалось, целая неделя. Неделя с их неслучившегося поцелуя. Она знала, из-за него все и пошло наперекосяк. Поцелуй должен был случиться. И как только она поцелует Рона, всё исправится. Всё будет хорошо. Как в сказке: злые чары разрушатся, тяжелые тучи раздвинутся, запоют в ветвях лукотрусы, приветствуя солнце, и поскачут по радуге розовые фестралы…       Гермиона снова встряхнулась. Она что, умудрилась задремать? И она еще всерьез раздумывала о том, чтобы устроить тут засаду? О да, Малфоя, безусловно, ждет сюрприз в тамбуре. В виде сладко спящей Гермионы. Она не сомневалась, стоит ей еще раз закрыть глаза, откроет она их уже часов через двенадцать, не раньше. Она дошла до своего предела. Докопалась.       Отвергнутый ранее план грандиозного побега через туннель с каждой секундой выглядел всё менее вздорным. Обычно Гермионе претило отступать, но какая-то маленькая часть ее сейчас испытывала облегчение оттого, что ей не предстоит в самом скором времени проникать в стан врага или, еще хуже, сражаться с этим врагом. Главная прелесть плана с лазом под стеной состояла в том, что он не требовал от Гермионы неких незамедлительных действий. И бодрствования. Она выспится и с новыми силами приступит к работе. Да. За ночь — или ее остаток — прорыть глубокий длинный лаз нереально, а значит, нет смысла и начинать.       Бросив последний хмурый взгляд на внешнюю дверь, Гермиона подобрала с пола мантию с ценной вилкой и проделала трудный и тесный путь в обратном направлении.       — И снова здравствуй, — буркнула она Ведру.       Она вспомнила, что в планах на ближайшее будущее, помимо грандиозных побегов, имелось такое прозаическое занятие, как стирка. И теперь придется стирать не только постельное белье, но и всю перепачканную в земле и поте одежду. Если Малфой увидит ее такой грязной, обязательно что-нибудь заподозрит.       «Да, ведь яма в полу ни о чем ему не скажет».       Гермиона чертыхнулась. Она уже спала на ходу и совсем не подумала про яму. То есть она, конечно, подумала, что ее нужно закопать… но как, во имя Мерлина, она засыплет и утрамбует ее с той стороны двери?       Так, отставить панику. У нее ведь полно воды, верно? А почва глинистая и хорошо лепится. Она сможет просто «залепить» яму со стороны тамбура руками. Должно получиться достаточно плотно, чтобы пол не просел под Малфоем. Во всяком случае, не просел заметно.       «А то, что участок пола стал подозрительно неровным, Малфой не заметит?»       Вот лишь бы придраться. Оглядевшись, Гермиона задумчиво уставилась на поднос. Плоский и длинный — сгодится!       Похвалив себя за смекалку, она заготовила из земли с водой пластилинообразную массу, потом просунула поднос к дальнему концу ямы, так, чтобы он над нею нависал, но краем лежал на полу, и, придерживая одной рукой, принялась заталкивать комья грязи под него. Тщательно утрамбовав небольшой участок, она передвигала поднос чуть дальше, и снова вдалбливала влажную землю. Когда поднос наконец «выполз» из-под двери в погреб, Гермиона могла поклясться, что потратила на заделывание относительно маленького углубления за дверью больше времени, чем на весь подкоп. Она наскоро завалила яму со своей стороны и от души потопталась на ней, предаваясь невеселым раздумьям.       Нет, если Малфой и заметит какие-то изменения в состоянии пола, он просто обязан списать их на проделки кротов. Мышей. Нюхлеров. Кого угодно, но не Гермионы. Ну разве может он вообразить, что она вырыла яму и вылезла в тамбур только для того, чтобы потом залезть обратно и все закопать? Даже она сама с трудом в это верила.       Двигаясь как сомнамбула, Гермиона сполоснула испачканную посуду и поднос, постирала одежду, наспех умылась и немного освежила под водой наволочку с пододеяльником — без фанатизма, то есть без мыла: на нынешней стадии усталости ей было уже почти безразлично, пахнут ли они еще Малфоем.       Сегодня ни запахи, ни воспоминания, ни даже свет лампы не могли помешать Гермионе заснуть.

***

      Она оказалась права — впрочем, как всегда: Гарри и Рон вернулись в коттедж «Ракушка». Когда их окружили Пожиратели, Гарри вызвал в Хогвартс Кикимера, и тот перенес их с Роном к Биллу и Флер. Сама Гермиона смогла аппарировать туда далеко не сразу, но после нескольких неудачных попыток она догадалась использовать вместо волшебной палочки зубную щетку, и все получилось. На удивление, у ребят тоже все получилось — они раздобыли крестраж, старинный гребень, принадлежавший некогда Кандиде Когтевран. Теперь оставалось только придумать, как его уничтожить. Гермиона предложила сунуть гребень в Исчезательное Ведро, но вспомнила, что не захватила его с собой. Тогда она вспомнила о другом верном способе разрушить злые чары: стиснула Рона в объятиях и поцеловала. Сад за окнами заполонили розовые фестралы, и Флер ужасно ругалась, что они пожрали все ее гортензии, но зато теперь Гермиона не сомневалась — всё будет хорошо.       Испортил всё Малфой — впрочем, как всегда: он, должно быть, наложил на зубную щетку чары слежения, потому что как-то сумел разыскать их убежище. Он бродил вокруг дома и звал Гермиону, но она не откликалась, она знала его тайну: Малфой — вампир, а вампиры не могут войти в дом без приглашения. Но, не сумев попасть внутрь, Малфой не растерялся — применив Акцио, он приманил гребень к себе через окно и унесся прочь, мерзко хихикая. Негодяй собирался отдать расческу Волдеморту, чтобы заслужить его прощение. Гермиона бросилась в погоню, она бежала и бежала, пока не очутилась на краю знакомого обрыва. Обернувшись, она увидела железную калитку, а из-за той показался скалящий клыки Малфой — он отрезал ей путь назад, к друзьям. Калитка щелкнула, захлопываясь, и белый аккуратный коттедж за оградой растаял, исчез с лица земли вместе с оставшимися внутри Гарри и Роном, а Гермиона, вздрогнув, проснулась.       С минуту она лежала, не размыкая век, и слушала, как ветер через вентиляцию заплескивает в погреб шум моря. Сейчас, пока еще не рассеялась окончательно дымка сна и явь не вступила в свои права, можно было обмануть себя, притвориться, что шелест волн доносится из-за окна ее спальни в «Ракушке», что в соседней комнате спят Рон и Гарри, а финал с Малфоем-вампиром — всего лишь приснившийся ей кошмар. Но пелена ускользающего сна всё истончалась и истончалась, пока не лопнула как мыльный пузырь: уже вышедший из энергосберегающего режима мозг безжалостно заметил, что аппарировать при помощи зубной щетки еще никому не удавалось.       Черт бы побрал ее мозг, черт бы побрал за эти, порой такие яркие, совсем как в детстве, сны. В них все казалось абсолютно реальным и ничто не могло заставить Гермиону усомниться в правдоподобности происходящего — даже розовые фестралы. И хотя события сна приняли весьма неприятный поворот, далекие отголоски эйфории от встречи с друзьями еще бередили душу и делали тем более нестерпимым разочарование от пробуждения в погребе.       Почувствовав еще кое-что нестерпимое, Гермиона все-таки поднялась, сердито отпихнула подушку, которую, оказывается, обнимала — вместо Рона, — и без кроссовок пошлепала к Ведру. Глаза она приоткрыла ровно настолько, чтобы не промахнуться, — на проклятый погреб она еще успеет наглядеться.       Нащупав штырь умывальника, она нажала на него и тут уже от неожиданности распахнула глаза, а заодно отдернула руку: вода была горячей. Не обжигающе, а замечательно, восхитительно горячей — в самый раз. Гермиона немного поморгала на облупленную краску бачка и решила пока не задумываться о причине загадочных метаморфоз — уж очень велик был соблазн наконец нормально помыться. Но горячая вода оказалась не единственным сюрпризом — на полке рядом с мыльницей обнаружилось не что иное, как расческа. Может, она вовсе и не проснулась и кошмар продолжается?       Каждую секунду ожидая, что вода из горячей превратится в кипяток или же прямо из Ведра выползет Малфой и затянет ее внутрь, Гермиона все-таки отважно приступила к очищающему ритуалу. Увлекшись, она даже вымыла голову, что было, конечно, не самой разумной идеей, учитывая отсутствие волшебной палочки, фена или, на худой конец, приличного полотенца, из которого можно было бы соорудить тюрбан. Она приноровилась сносно вытираться этой куцей тряпочкой, просто скидывая в Ведро, когда та становилась слишком влажной, но проделать то же самое с волосами… А впрочем, почему бы и нет? До сих пор Ведро показывало себя исключительно с лучшей стороны, несмотря на то, с какой стороны ему иногда приходилось видеть Гермиону…       Она аккуратно спустила в Ведро мокрую прядь и, убедившись, что эта процедура не грозит ей кардинальной сменой имиджа, успешно высушила таким образом всю копну. Может быть, когда уйдет, она возьмет чудное Ведро с собой — при помощи заклинания теплого воздуха она сушила свою гриву не в пример дольше. Если бы Ведро еще и с непокорными кудрями справлялось…       Она оделась и уставилась на расческу — не старинный гребень времен основателей Хогвартса, а обычную такую щетку. Гермиона нерешительно потрогала зубья подушечками пальцев. Горячая вода и прохлада погреба окончательно прогнали сон, и ей при всем желании не удавалось больше не задумываться. Даже в мире магии расчески не материализовывались из воздуха сами по себе. От очевидного вывода противно засосало под ложечкой, но Гермиона все же схватила щетку и набросилась на отчаянно сопротивляющиеся кудряшки — ей срочно нужно было чем-то занять руки и причесать не менее, чем волосы, растрепанные нервы.       Малфой наведался в погреб, пока она спала… Зашел, не дожидаясь, когда она отзовётся… Зашел и смотрел на неё…       Гермиона ойкнула, слишком сильно дёрнув расческой и вырвав целый клок. Она припомнила, в какой позе лежала — свернувшись калачиком в обнимку с подушкой, словно маленькая девочка с плюшевым мишкой.       «Как думаешь, он нашел это милым?»       Гермиона зажмурилась и стала еще яростнее работать щеткой, раздирая узлы, но унять волнение решительно не получалось. В конце концов пришлось признать поражение, отложить расческу и полностью сосредоточиться на тревожных мыслях.       С чего вдруг Малфой так расщедрился? Если он тем самым хотел сбить её с толку и заставить нервничать, то своей цели определенно достиг.       «Наверное, на него подействовала твоя отповедь, и он увидел, как всё это мелко».       Внутренний голос, как всегда, ехидничал, но, если подумать, Малфой будто бы и правда решил предоставить ей всё то, за отсутствие чего она пеняла ему вчера. Ну, всё, кроме… Гермиона медленно развернулась, бросив осторожный взгляд на то место у прилегающей к выходу стены, где ночью оставила поднос с пустой посудой; выругалась и подошла поближе.       Без «кроме».       Если бы не заложенный нос, она бы, несомненно, давно обратила внимание, что там стоит вовсе не пустая посуда. На тарелке возвышалась башенка из пухлых круглых блинчиков, политых джемом, рядом в кружке остывал кофе, еще бог знает что поджидало Гермиону в маленькой глиняной бутылочке, а подле той лежало румяное яблоко. Яблоко. Да он издевается! Конечно, чистокровные волшебники в большинстве своем язычники, но уж историю Адама и Евы знают все.       «Иногда яблоко – это просто яблоко».       Не тогда, когда его подсовывает змеёныш.       «Точно, это плод с древа познания. Берегись — станешь еще умнее!»       На чьей вообще стороне внутренняя ехидна?       «Сейчас? На стороне желудка. К чему высматривать гнилые зубы у дареного завтрака? Как ни крути, а поесть надо — даже тебе не под силу вырыть лаз на одном упрямстве».       Кажется, ее внутренний голос забыл, где встречается бесплатный сыр. Чтобы Малфой просто так выдал ей еду, не дожидаясь униженных просьб и ползанья на коленях? Как же, держи карман шире.       Бойтесь слизеринцев, дары подносящих…       Гермиона присела на корточки, внимательнее исследуя поднесенные дары. Вилку Малфой ей тоже оставил, из чего можно было сделать вывод, что следов преступления — то есть неудавшегося подкопа — он не заметил. Правда, это как-то не очень утешило Гермиону. Полная самых мрачных предчувствий, она откупорила глиняную бутылочку, но там оказалось не давешнее противозачаточное средство — поваливший из горлышка густой дым с промельками искорок всё сказал о содержимом. Бодроперцовое зелье.       «Малфою надоело слушать, как ты сморкаешься?»       Гермиона поспешно заткнула бутылёк пробкой, вернула на поднос и хмуро воззрилась на бесстыже лоснящиеся блинчики. Видимо, ему также надоело слушать, как она бурчит животом. Неэротично. Другого объяснения этим чудесам щедрости она не видела. Вряд ли Малфой вдруг забеспокоился, что упертая заложница возьмет и некстати преставится — до голодной смерти ей было еще очень далеко. А она-то, наивная, уже почти уверилась, что Малфой не станет ее больше трогать. Да, не станет — грязную, хлюпающую носом и голодную. Другое дело, если она приведет себя в порядок и прекратит издавать непривлекательные звуки в самый неподходящий момент.       Раздавленная собственной логикой, Гермиона тяжело поднялась на ноги и попятилась от подноса.       «Раз ты все равно уже привела себя в порядок, то могла бы и поесть — чего добру пропадать? А Бодроперцовое, так и быть, не пей — будешь Малфоя насморком отпугивать».       Нет, спасибо, что-то у нее пропал аппетит. И желудок, в отличие от вредных внутренних голосов, помалкивал, видимо осознавая всю серьезность ситуации. Может, чувство голода все же начинает притупляться?..       Услышав тихий хлопок, всегда предшествующий неминуемому появлению в погребе Малфоя, Гермиона дернулась как ужаленная.       — Грейнджер?       Малфой все-таки не изменил своему правилу окликать ее перед тем, как отпереть дверь. Но и это тоже не очень утешило близкую к панике Гермиону. Завтрак он уже ей принес, так зачем, спрашивается, приперся теперь?       — Что тебе нужно? — неприветливо рявкнула она, озвучив вопрос, занимавший сейчас всё её существо. Что мерзавцу от нее нужно?       Когда мерзавец изволил войти, Гермиона угрюмо заключила, что снаружи, должно быть, стоит солнечный погожий денек, раз тощий пижон не закоченел на ветру: сегодня он не надел ни плаща, ни мантии, только брюки и рубашку. Не те, что были на нем в первую ночь — те она запомнила на всю жизнь, — и Гермиона гадала, откуда Малфой берет смену одежды. Нарцисса оставила ему тут целый гардероб? Или это вещи прежнего хозяина? Хотя в то, что Малфой станет донашивать одежду за стариком-сквибом, не верилось. К тому же брюки и рубашка сидели как влитые, точно прямо на него сшиты. Причем сшиты в дорогом ателье — она не знала и не хотела знать, из какого материала сделаны его брюки, но рубашка определенно была шелковой. Будто змееныш без того недостаточно скользкий и холодный.       — И тебе доброго утра, — поздоровался Малфой, окинув настороженным взглядом нахохлившуюся в дальнем углу Гермиону. — У тебя никак снова плохое настроение? Встала не с той ноги?       Не с той кровати она встала.       — Без мантии ты похож на магла, — она зеркально окинула его взглядом с ног до головы, очень быстро проскочив область ниже пояса.       Она надеялась, такое наблюдение мотивирует этого нетерпимого к маглам расиста впредь не одеваться столь легко. Мантия скрывала фигуру, и, хотя Гермиона прекрасно понимала, что под тканью находится мужское тело, она, по крайней мере, не видела его очертаний. Так отчетливо. Она с удовольствием сообщила бы Малфою, что в этих узких брюках и облегающей шелковой рубашке он похож на гея, если бы не боялась, что он тут же примется доказывать свою гетеросексуальность на деле.       Расист, надо отдать ему должное, перенес сравнение стоически: не стал бешено выкатывать глаза или там, брызгать слюной, только шевельнул кистью правой руки, деликатно привлекая внимание Гермионы к немного выбивающейся из магловского облика детали — волшебной палочке.       — Что за манера прямо с порога встречать гостя оскорблениями? — укорил он. — То официант, то магл. Я, заметь, тактично не говорю, на кого сейчас похожа ты, хотя твоя мантия и выглядит так, будто ты ее втихомолку жуешь.       Добавил бы в Ведро функцию глажки, раз такой эстет.       — Кстати, насчет официанта — можешь унести поднос.       Надо было забрать оттуда вилку, запоздало сообразила Гермиона. Может, Малфой и не заметил бы пропажу… Куда ему заметить, он в сторону подноса даже головы не повернул: действительно, зачем ему смотреть на какие-то блинчики, когда он мог изводить неотрывным взглядом ее? Гермиона поежилась, покрепче прижав к себе сложенные на груди руки, — сегодня ей уже не хватало самообладания следить за языком тела. За своим бы языком уследить…       Малфой дал паузе перерасти из чуть затянувшейся в неуютно долгую и только потом вежливо проронил:       — Ты забыла что-то сделать.       «Ага, поесть».       — Да ну? — Гермиона приподняла брови.       Малфой кивнул.       — Поблагодарить.       Паранойя услужливо подсказала, какого рода благодарности он собирался от нее получить, и Гермиона поглубже угнездилась в своем углу.       — А в ножки тебе не поклониться, благодетель?       — Мне бы хватило простого «спасибо», но, прошу, ни в чем себе не...       — Спасибо, — быстро вставила она, решив поймать это воплощение бескорыстности на слове.       Малфой закрыл рот и помолчал, закусив щеку. Наверное, этой реплики Гермионы не значилось в предполагаемом сценарии, и теперь ему требовалось время, чтобы перестроиться.       — Можешь же, когда хочешь, — похвалил он наконец, натянув маску добродушия, и тут же начал придираться: — Только в следующий раз попробуй вложить больше чувства… добавить выражения, что ли. Я почти не верю, что ты действительно благо…       — Так и знала — брехня это всё насчет простого «спасибо», — снова некультурно перебила его Гермиона и повторила: — Что тебе нужно?       — Брехня… — Малфой с осуждением прищелкнул языком, опять проигнорировав ее настойчивый вопрос. — Поразительно, как тебе идет твоя фермерская фамилия, Грейнджер, — ты же просто неотесанная грубиянка.       Кто бы говорил о подходящих фамилиях.       — Все еще хочешь обтесать?       Малфой сузил глаза, небрежно встряхнув правой рукой, будто разминая кисть.       — Я не теряю надежды, да, — он изобразил тяжкий вздох. — Хотя случай, конечно, запущенный. Раньше дурной характер и манеры еще можно было великодушно списать на последствия недоедания, но, как выяснилось, на сытый желудок ты ничуть не… — тут он осекся, потому что ее желудок, до сих пор державшийся молодцом, все же не стерпел и тоненько взвыл, указывая на закравшуюся в рассуждения Малфоя ошибку.       Малфой стянул губы трубкой и несколько секунд таращился на Гермиону с непередаваемым выражением лица, должно быть, прикидывая вероятность того, что она умеет издавать эти отталкивающие звуки, даже поев. Потом все-таки медленно повернул голову и посмотрел на поднос. Узрев нетронутый завтрак, он едва заметно вздохнул, теперь уже не кривляясь, снова взглянул на Гермиону и с нотками вселенской усталости в голосе осведомился:       — Ну и как это понимать?       — Забавно — я хотела задать тебе тот же вопрос. Помнится, я должна была еду выклянчивать.       Малфой возвел очи горе с видом святого великомученика, не меньше.       — Это жест доброй воли, Грейнджер. Я учел твое явное психическое расстройство, решил пойти тебе навстречу…       — Ты не мог бы пойти в каком-нибудь другом направлении?       — …но вижу, что недооценил масштабов проблемы, — Малфоя, похоже, сразил недуг временной глухоты. — Это что, голодовка протеста? «Свободу грязнокровкам»?       Гермиона немного оживилась. Судя по некоторой его настороженности ранее, в шутке Малфоя о ее психическом расстройстве была лишь доля шутки. Ее хохот вчера произвел сильное впечатление, и Малфой действительно решил, что она слегка тронулась из-за перенесенного стресса? И не хотел усугублять? Может, он опасается сумасшедших женщин. И немудрено — ему как-никак доводилось жить под одной крышей с Беллатрисой Лестрейндж.       — А что, может сработать? — озадачилась Гермиона вслух, покосившись на поднос, но Малфой быстро остудил ее пыл.       — Нет.       — Я почему-то так и подумала, — разочарованно хмыкнула она.       — Рад слышать, что разум еще не полностью тебе отказал.       Малфою зато явно начало отказывать то поистине ангельское терпение, которым он запасся перед визитом к буйнопомешанной.       — Не потрудишься объяснить, по какой причине ты не стала есть на этот раз? — раздраженно спросил он. — Я пощадил твою непомерную гордость… Я даже ушел, чтобы не смущать тебя во время этого, по всей видимости, крайне интимного для тебя процесса — приема пищи, — но ты все равно…       — Я на диете, — потрудилась объяснить Гермиона, пока Малфоя не разорвало от перенасыщенности чувством собственного благородства. — Хочу к лету пару лишних фунтов скинуть.       Пальцы его левой руки на мгновение хищно сжались, словно вокруг чего-то тонкого и невидимого... например, чьей-нибудь тонкой невидимой шеи.       — Я охотно помогу тебе скинуть кое-что лишнее прямо сейчас, если не перестанешь валять дурака, — проговорил он с любезной миной и многообещающе шагнул в ее сторону. — Лучше не беси меня.       Невыполнимая просьба.       — А ты лучше не приближайся, — предупредила она. Малфой вздернул брови в насмешливом вопросе, и Гермиона сделала страшные глаза, почесав переносицу: — Я же и чихнуть могу.       Он чуть сощурился. Конечно, не стоило над ним подтрунивать: даже такой непробиваемо самовлюбленный павлин мог сообразить, как смешон бывает в своей брезгливости, а Малфой не принадлежал к тому типу людей, которым нравится быть смешными. Подобными подколками она рисковала пробудить в нем дух противоречия, но ничего другого ей в голову не пришло — сейчас вся ее защита держалась на соплях.       — Дай угадаю, — протянул Малфой, — Бодроперцовое ты тоже не выпила?       — Не-а.       Она была бы рада добавить, что также не мылась и не причесывалась, но увы, увы.       — Решила совсем заболеть и все-таки драматично помереть мне назло?       Гермиона для разнообразия воздержалась от устных оскорблений, выразив свое мнение о его умственных способностях исключительно взглядом.       — От насморка не умирают. Сам пройдет через пару дней.       Когда ее и след простынет.       — Не знаю, не знаю… — Малфой покачал головой в притворном сомнении. — Ты же такая хилая. Я было решил, что ты уже окочурилась. — Он пояснил: — Когда приходил раньше. Но твой храп меня разубедил — его было слышно даже в тамбуре. Ты всегда так крепко спишь, что до тебя не докричаться?       Теперь понятно, почему он осмелился войти в погреб, не дожидаясь ее отклика, — он и так прекрасно слышал, что Гермиона не подстерегает его за дверью с вилкой наперевес. Хотя вовсе она не храпела, разумеется. Максимум немного… сопела. Да, сопела. Это совершенно естественно при простуде.       — Завидуешь? Чистая совесть — лучшее средство от бессонницы.       Чистая совесть и полночи каторжных работ.       Глаза Малфоя привычно блеснули злобой, а губы презрительно скривились, стерев с его лица последние крохи натужной любезности. Кажется, Гермиона прогулялась по очередной любимой мозоли. Когда он заговорил, то разве что не плевался ядом:       — Ну конечно — безгрешная Грейнджер.       Он помолчал, испепеляя ее взглядом. Возможно, ждал, что она устыдится и оспорит это утверждение. Само собой, не дождался.       — Знаешь, почему я выбрал тебя, а не Уизли?       — Рон не в твоем вкусе?       Малфой скорчил гримасу, обозначив крайне неубедительную улыбку:       — Очень смешно, Грейнджер, — и заверил: — Ты тоже не в моём.       Вот уж расстроил так расстроил. Как бы ей теперь и впрямь на шнурках не повеситься. От горя.       — Но на безрыбье и грязнокровка женщина, да?       Малфой то ли не понял магловского выражения, то ли просто предпочел пропустить ее фразу мимо ушей — он ведь спешил донести до нее нечто очень важное и потому не отвлекался на всякие пустяки.       — Я выбрал тебя из-за твоего фортеля со Струпьяром, — холодно сказал он. — Не надоело еще строить из себя праведницу?       Ну, снова-здорово.       — Точно, я же подвергла опасности твою бесценную шкуру — преступление, достойное самого сурового наказания.       Гермиона зевнула — не нарочно, она совсем недавно проснулась и к тому же уже два дня не получала свою обычную дозу кофеина, но Малфой, видимо, принял это за знак пренебрежения, потому что совсем взбеленился.       — Любишь смотреть свысока на тех, кто дорожит жизнью? — вот теперь он брызгал слюной, да. — Взгляни на себя — гребаная невинность, самоотверженная гриффиндорка… А на деле — расчетливая стерва, готовая с легкостью подставить под удар другого ради спасения своей бесценной шкуры.       От захлестнувшего ее негодования Гермиона забыла, что хотела держаться как можно дальше от Малфоя, и покинула свой укромный угол.       — На кону было кое-что поважнее моей жизни! — возмутилась она. — Мои друзья… да весь чертов магический мир…       — И моя жизнь была приемлемой ценой…       — Да господи боже! — Гермиона всплеснула руками. — Я не ясновидящая, откуда мне было знать, что Струпьяр применит Смертельное заклятие? Это же совершенно нелогично…       — О, то есть ты не жестокая, ты просто тупая, да? — ощерился Малфой. — Ты известила его о том, что я прикончил его приятелей… намеренно известила — скажешь, нет? И что, ты думала, он сделает? По головке меня погладит?       Ну всё, с Гермионы было довольно. Малфой уже дважды назвал ее тупой, и допустимую норму он превысил еще в прошлый раз.       — Да плевать я хотела, что он сделает! Вот уж над чем голову не ломала! Ты уже показал, на что способен, и ясно дал понять, на чьей ты стороне… Ты в любой момент мог убить кого-то из нас, а я, видите ли, должна была беспокоиться, что с тобой произойдет?! Серьезно?       Малфой молчал, сжав губы, но Гермиона уже слишком разогналась, чтобы притормозить в ожидании ответа. Ей осточертело доказывать, что она не верблюд. Малфою непременно нужно выставить ее виноватой перед ним? Так он пытается оправдать то, что сам с ней сотворил? На здоровье — она уже была сыта всем этим по горло.       — Убил бы тебя Струпьяр, жалеть бы точно не стала, — Гермиона бессовестно лгала, но гнев придал ее голосу искренности. Переведя дыхание, она чуть вздернула подбородок и презрительно поинтересовалась: — Ну что, это ты хотел услышать?       Нет, видимо, не это. Как-то не походил Малфой на торжествующего человека, только что получившего подтверждение своей правоты. Скорее он выглядел… уязвленным? На что, собственно, он рассчитывал? На извинения? Раскаяние?       — Так почему я должен жалеть тебя? — тихо спросил он. Настолько тихо, что Гермиона не поручилась бы, что обращался он к ней, а не к самому себе, очевидно в чем-то убеждая.       — Действительно, — сухо согласилась она, — почему? Для чего тебе улучшать мне условия проживания, вкусно кормить или переводить на меня ценные зелья? Что возвращает нас к вопросу, на который ты упорно не желаешь отвечать: что тебе нужно?       На скулах Малфоя шевельнулись желваки — он, наверное, уже сто раз успел пожалеть о своем так называемом «жесте доброй воли». Ну, или не сто, а… сколько раз она уже задавала ему этот вопрос? Да, Гермиона умела доставать людей.       — Ты во всем хорошем ищешь подвох, Грейнджер?       А чего он от нее ждал? Думал, может изнасиловать ее, издеваться и морить голодом, а потом сменить курс на сто восемьдесят градусов, и она просто радостно примет эти замечательные перемены, не высматривая скрытые мотивы?       — Когда имею дело с врагом — да, — без обиняков заявила она.       Вот, мог бы поучиться, как нужно отвечать на прямые вопросы.       — Что ж, — он напряженно усмехнулся, и по лицу его пробежала тень мрачной решимости. — Ты так настаиваешь, что мне, право, не хочется тебя разочаровывать…       Он резко вскинул руку с палочкой, и Гермиона, уже слишком издерганная, чтобы изображать хладнокровие, отпрянула. Бессмысленное движение не смогло бы уберечь ее от заклятия, но, как ни странно, смогло его отсрочить: Малфой медлил, не торопясь пускать палочку в ход, и Гермиона затаила дыхание — она боялась открыть рот и ляпнуть что-нибудь по своему обыкновению. Малфой, казалось, балансировал между двумя решениями, и одно неверное слово могло подтолкнуть его не в ту сторону. А в устах Гермионы неверным, кажется, грозило стать любое слово. Разве могла она предугадать, что сумеет взбесить Малфоя еще сильнее всего лишь своими — совершенно обоснованными — подозрениями? А поди ж ты — сумела. Можно было подумать, она оскорбила его в лучших чувствах, когда на самом деле ничего дурного он не замышлял. Как же.       — Не просветишь, какую злодейскую цель я преследовал, обеспечивая тебя горячей водой, пищей и гребаным лекарством? — процедил Малфой и щелкнул пальцами, вспомнив: — А, чуть не забыл про самый важный пункт моего коварного плана — я же еще подсунул тебе расческу… Вижу, к этому чрезвычайно опасному предмету ты тоже не притронулась.       Неимоверным усилием воли Гермиона задавила в зародыше истерический смешок. Ну до чего типично: она не один клок выдрала, усмиряя свою гриву, а Малфой даже не заметил разницы. Мужчины.       — Что-то ты притихла, — Малфой всё сверлил её взглядом. — Так воинственно допытывалась, что же мне нужно, а самой озвучить, в чем именно меня подозреваешь, пороху не хватает?       — Я думала… — начала она, но все-таки стушевалась. Очень не хотелось подтверждать справедливость его последних слов, но делиться с ним теорией неэротичности издаваемых ею звуков хотелось еще меньше.       Малфой кивнул, будто получил вполне информативный ответ.       — Ты слишком много думаешь, Грейнджер. В этом твоя главная проблема.       Он вновь взмахнул палочкой и на сей раз медлить не стал.