В гляделки с бездной

      К утру судьбе покорились еще два камня.       Гермиона с усталым удовлетворением глядела на дыру в стене и растирала ноющие мышцы рук. Пора было закругляться: по ее расчетам, с последнего визита Малфоя миновало уже полсуток, а еще предстояло утрамбовать землю в яме, чтобы камни сидели на одном уровне с другими, и привести всё в порядок.       Время Гермиона отмеряла в вычищенных швах. На самые первые три у нее вчера ушло около пяти часов — столько отсутствовал Малфой, по его же словам, — соответственно, расчистка одного шва занимала где-то полтора часа. Плюс-минус. С первым задним швом она наверняка ковырялась подольше, к тому же до того еще возилась с дужкой Ведра, так что в целом потратила на него не меньше двух часов. У соседних камней задние швы дались ей легче — к ним можно было подбираться и сбоку, — а всего выскрести пришлось шесть. Значит, эти два камня она вытаскивала часов девять. Еще час на подкоп и короткие перерывы, когда Гермиона позволяла себе перекусить и размяться. Итого двенадцать.       То есть сейчас могло быть уже семь или восемь часов утра — Гермиона не знала, во сколько Малфой приносил ужин. И, что важнее, — во сколько принесет завтрак. Вряд ли раньше девяти, Малфой не походил на раннюю пташку, но все же стоило поторопиться. В конце концов, ее расчеты времени были весьма приблизительны.       Заваливая яму, Гермиона примерилась к дыре и с сожалением заключила, что высоты не хватит. Даже с учетом полуфутового запаса снизу. Влезть-то она туда сможет, но вот рыть в таком положении туннель — нет. Требовалось больше места для маневра. Да и, что греха таить, после поддверных злоключений Гермиона до холодного пота боялась застрять: застряв здесь, она окажется в тисках между громадой каменной стены над ней, громадой скалы под ней и громадой земли перед ней. Живо вообразив сию незавидную перспективу, Гермиона передернулась.       Если вытащить два центральных камня сверху, ей хотя бы не придется нагибать голову. Итак, еще два и пять задних. Сколько это в швах?.. Гермиона широко зевнула и принялась помогать сонному мозгу, тыкая в швы пальцем: три… нет, четыре и три. Семь. А в заднем ряду швов меньше. Три, два, два и… три, два. Двенадцать. Всё вместе — девятнадцать. Получается примерно тридцать часов ковыряния.       Хм… Даже используя свободное от Малфоя время по максимуму и отдыхая по минимуму, к рытью лаза она приступит лишь послезавтра, рано утром. А вылезать нужно ночью. Гермиона тихонько простонала. Еще три дня. Три дня в компании бессовестного негодяя, маящегося от скуки. Целая вечность.       И все-таки, пусть дальше, чем хотелось бы, но финишная лента отчетливо виднелась впереди!       Мысленно уже выползая из туннеля и подставляя перепачканное лицо соленому ветру, Гермиона споро убрала следы демонтажных работ, приладила ручку к Ведру, постирала одежду и тщательно вымылась. Теперь она чувствовала себя почти бодрой, хотя в голове все еще глухо звенело от недосыпа, а в ушах, кажется, навсегда поселился звук скребущего по цементу железа. Она немного опасалась, что если Малфой опять рискнет применить легилименцию, то обязательно услышит это неумолчное скрры, скрры, скрры. Вся надежда на вокальные таланты внутреннего рокера.       «Как думаешь, Малфою понравится Pink Floyd?»       Едва его помянули, черт, как водится, не замедлил явиться. Гермиона благоразумно не стала долго мурыжить его за дверью и подала голос быстро… всего-то через полминутки: Малфоя нужно было приучать к тому, что сразу она не откликается никогда. Но зато не грубила. И встретила гостя послушно прислонившись к противоположной от входа стене. Словом, вела себя как образцовая пленница, а потому, по ее мнению, ничем не заслужила этот его мрачный взгляд. То, что Малфой чуть снова не наступил на поднос с пустой посудой, заботливо оставленный Гермионой у порога, целиком и полностью его вина: под ноги надо смотреть, а не на нее пялиться.       Впрочем, Малфой вообще выглядел неважно: лицо осунулось, тени под глазами сгустились. Почти тот же серый полутруп, с которым она имела несчастье столкнуться в Озерном Краю. Наверное, этой ночью он спал не намного больше нее. Несложно представить, какие кошмары могли сниться тому, кто пережил то, что пережил Малфой. Гермиона даже пожалела бы его… если бы в памяти не были так свежи события вчерашнего дня. Она хмуро скользнула взглядом по виднеющимся под расстегнутой мантией рубашке и брюкам — да, тем самым, пижонским.       Малфой, к сожалению, тоже явно не забыл о вчерашнем: устроив принесенный поднос на полу, он сунул левую руку в карман и выудил на свет точную копию банки, безобидно стоявшей сейчас на полке в ее «уборной».       Глаза его при этом впились в Гермиону с такой жадностью, что, казалось, он вот-вот облизнется.       — Готова лечиться?       Нет.       — Я еще не успела отъесться. — Гермиона поздравила себя с тем, что сонный голос здорово смахивает на равнодушный. — Подожди хоть пару дней, прежде чем меня щупать.       Она с намеком посмотрела на свой остывающий завтрак, недвусмысленно предлагая Малфою оставить ее наедине с яичницей и беконом. А также, прилагающейся к ним вилкой.       — Ну раз ты просишь… — он начал опускать банку обратно в карман, и Гермиона недоверчиво затаила дыхание. — Хотя нет, постой — ты же не просишь.       Покосившись на расплывшуюся в ухмылке физиономию, она встретила привычный уверенный взгляд. Правда, Гермиона подозревала, на этот раз гад был уверен, что она не попросит.       Гермиона угрюмо задумалась, не сказать ли «пожалуйста» из духа противоречия, но не надолго: Малфой выиграет при любом раскладе. Она же, сдавшись, в лучшем случае выиграет небольшую отсрочку. Гермиона не сомневалась: заморив червячка долгожданной мольбой, Малфой рано или поздно перейдет и к главному блюду. На сколько ему хватит морального удовлетворения от победы, когда он легко может получить физическое? До обеда? До вечера? До следующего утра? Ну нет, вряд ли человек, живущий сегодняшним днем, станет откладывать на завтра то, что можно взять прямо сейчас.       Гермиона уже видела, как Малфой придирается к интонации, к недостатку чувства, или велит ей встать на колени…       «Ты же просто ищешь причину не просить, да?»       Да.       — Пожа… — Гермиона выдержала паузу, и теперь дыхание затаил уже Малфой, — …луй, обойдешься.       Он протяжно выдохнул, вытянув губы трубкой:       — У-ух… это было горячо, Грейнджер. Я аж возбудился.       Удивил, конечно. Будто это не перманентное его состояние.       Ну, самое малое, что она может сделать, — это подпортить мерзавцу наслаждение от прелюдии: той части, где она испуганно напрягается и краснеет.       «Все равно ведь покраснеешь».       Гермиона зевнула в кулак, проигнорировав безусловно справедливое замечание внутреннего скептика.       — Кстати о горячем — ты бы помещение прогрел перед тем, как меня раздевать. А то, боюсь, от твоего лечения опять простужусь.       — И больше ничего не боишься, да? — Малфой неторопливо отвел палочку в сторону: — Калор.       Он уже даже не трудится притворяться, что всё ограничится намазыванием?       — А чего мне бояться? — небрежно спросила она. — Что ты снова… не изнасилуешь меня? — Она с удовольствием отметила, как сжались его челюсти. — Не очень-то страшно звучит, не находишь? Что именно, по-твоему, должно меня пугать, — унижение? Ну, тут, видишь ли, какая штука: мы сами решаем, что́ считать унизительным для себя, а я — так уж меня воспитали — считаю, что чужие действия по-настоящему унизить меня не могут. Только я сама могу это сделать.       Если бы чувства поддавались контролю с той же легкостью, что слова.       Малфой оттопырил щеку языком, задумчиво сузив глаза.       — И, по твоей логике, попросить унизительнее? — Гермиона не сочла нужным отвечать на риторический вопрос. — Тебе никогда не говорили, что у тебя серьезные проблемы с приоритетами? — И на этот тоже. — Насколько для тебя важно одно короткое слово?       О, но это короткое слово было в ее власти — вот что делало его таким важным. Малфой не мог просто забрать его силой. Как забирал остальное.       А вернее, не хотел. Не хотел прибегать к методам, лежащим за границами его искривленного представления о допустимом. Хотел усидеть на двух стульях: заставить ее подчиняться, оставаясь при этом как бы не слишком Плохим Парнем. Что ж, не выйдет.       Загоревшись внезапной мыслью, Гермиона поспешно отвела глаза, пока Малфой ее там не прочитал. И почему ей раньше не приходила в голову такая очевидная и гениальная идея: спровоцировать подонка на насилие — в понятном ему смысле?       «Потому что раньше эта голова лучше высыпа́лась?»       Ну, может, ее план и выглядел немного… неразумным, но на самом деле в нем присутствовала логика. Малфой, при всех его пороках, явно не из числа тех извращенцев, которые возбуждаются, причиняя боль. Следовательно, если он сорвется и шарахнет ее чем-нибудь скверным, это почти гарантированно оградит Гермиону от домогательств на ближайшее время.       Так она выиграет отсрочку на своих условиях.       «Прав Малфой насчет твоих приоритетов».       Это замечание Гермиона тоже проигнорировала.       — А насколько оно важно для тебя? — пожала она плечами. — Не похоже, чтобы тебе так уж не терпелось услышать, как я прошу. Ты ведь прекрасно знаешь, что я вовсе не железная и отлично умею плакать и умолять… при правильном обращении. Пара Круциатусов — и я живо прекращу изображать партизанку на допросе. Но ты не то что проклятие, ты даже мало-мальски болезненный сглаз или порчу на меня ни разу не наслал. Кишка тонка?       Малфой сердито сверкнул глазами, но тема пыток его, похоже, не очень вдохновила — он, кажется, еще больше посерел. Хотя, возможно, он вспоминал не забавы своей тетушки, а случившееся после? Если подумать, каждый раз, как Гермиона вольно или невольно затрагивала в разговоре трагические события в мэноре, Малфой практически терял человеческий облик. А однажды определенно чуть не ударил ее заклятием. Может, стоит снова помянуть Волдеморта? И произнести имя до конца…       «Смешно получится, если Малфой соврал про Фиделиус».       Обхохочешься. Ну ладно, приходилось признать: эта идея была не слишком гениальной. Но как-то выбесить Малфоя нужно — пока он явно еще не созрел для агрессивных действий.       — Барабанные перепонки у меня тонкие, — сдержанно парировал он, подтвердив ее наблюдения. — Я вроде уже говорил, что ненавижу вопли. И мне нет нужды мучить свои уши — достаточно немного подождать. Если ты хоть на сотую долю такая умная, какой тебя почему-то считают, изображать партизанку ты прекратишь сама, когда тебе наконец надоест сидеть в погребе.       Гермиона растерянно моргнула, прервав коварные поиски особенно ядовитых оскорблений. Подобного поворота она, признаться, не ожидала.       — То есть… — настороженно начала она, — если я попрошу, ты меня отпустишь?       Малфой досадливо поджал губы, посмотрев так, словно она ляпнула несусветную чушь.       — Переселю в дом. Будешь жить в нормальной комнате.       Гермиона выдохнула, испытав смешанное чувство облегчения и стыда за это облегчение. Честно говоря, она не представляла, что стала бы делать, ответь Малфой «да». Конечно, в первую очередь она заподозрила бы обман, уловку, чтобы выцарапать это несчастное «пожалуйста»… но неужели из одной только гордости даже не попыталась бы оказаться на свободе уже сейчас, а не через три дня, каким бы мизерным ни был шанс?       Ну, слава богу, Малфой избавил ее от жестокой внутренней борьбы. И она выберется сама, а не благодаря его — крайне запоздалой — милости.       Гермиона растянула губы в снисходительной улыбке, по себе зная, как раздражает такое выражение.       — Мой ум и недавний опыт подсказывают, что это мне достаточно немного подождать, и ты переселишь меня в дом без всяких просьб. — Надо надеяться, это заявление спасет ее от незапланированного переезда из погреба. — Ты вон голодом меня грозился морить. И что в итоге? Трехразовое питание и, бонусом, горячая вода. Странные у тебя методы дрессировки — и абсолютно неэффективные.       Малфой тоже растянул губы, но темный блеск в глазах придал его улыбке явственно хищный оттенок.       — Зачем же обязательно дрессировать? Может, я тебя приручаю.       Гермиона машинально бросила взгляд на все еще зажатую в его пальцах банку с мазью.       — Поберег бы руки — я кусаюсь.       Малфой сощурился, ласково понизив голос:       — Но если тебя правильно погладить, ты так мило мурчишь…       Укротитель нашелся — без Империуса он бы ее погладить не посмел!       Гермиона медленно вдохнула, взывая к запасам терпения, но прогноз внутреннего предсказателя сбывался — она стремительно заливалась краской. И, разумеется, самодовольный придурок припишет ее румянец смущению, а не гневу.       — Интересно, сколько раз ты намерен повторять один и тот же «урок», пока не признаешь, что не работает? — Она взглянула на него с презрительной насмешкой. — Или не признаешь, что… просто хочешь меня, а вся эта чушь с воспитанием — лишь жалкое прикрытие.       О, вот последний выстрел явно попал в яблочко. Такого Малфой в жизни не признает.       — Ты очень высокого мнения о себе, да, Грейнджер? — с той же презрительной насмешкой спросил он, но уши его предательски зарозовели.       — Нет — очень низкого о тебе, — не осталась в долгу Гермиона. — Определись уже, чего ты хочешь. Потому что, если ты действительно хочешь заставить меня подчиняться, придется взять хлыст пожестче. Вместо… — она помахала кистью руки в примерном направлении его пояса, — ну ты понял.       Судя по скулам, составившим компанию ушам, и правда понял. Что хорошо: выразиться откровеннее Гермиона вряд ли решилась бы — из ее ушей и так уже скоро пар повалит без помощи Бодроперцового.       — А может, ты просто мазохистка? — Банка с мазью исчезла в кармане мантии, наконец. — Это многое объяснило бы.       — Проверить теорию тебе, конечно, слабо́? Так, может, ты просто… мягкотелый? — Она проговорила с растяжкой, будто смакуя: — Мягкотелый Пожиратель… Да уж, это еще нелепее, чем насильник-девственник… Хотя нет, погоди, вот сейчас, когда я произнесла это вслух… — Гермиона тряхнула головой, выдавив короткий искусственный смешок. — Нет, «насильника-девственника» ничем не переплюнуть.       — Я не… — Малфой оборвал себя, так что осталось тайной, кто именно он «не» — Пожиратель, насильник или девственник. Пока он не нашелся с ответом, Гермиона поспешила пустить контрольный выстрел:       — Правильно тебя Струпьяр недоделанным назвал.       Брови его взлетели вверх, столь же быстро опали и сдвинулись у переносицы.       — Повторить он этого не сможет, — напомнил Малфой, вперив в нее недоуменно-тяжелый взгляд.       — Ах да, ты ведь у нас Большой Страшный Убийца… — криво усмехнулась Гермиона, но не удержала усмешку, продолжив: — Что же Дамблдора не убил — там, на башне?       Имя бывшего директора ударило не слабее запретного имени Темного Лорда. Она видела, как чуть дернулся вверх подбородок Малфоя, как двинулись назад его плечи. Он застыл в напряженной позе на несколько мгновений, но еще секунду спустя черты его разгладились, а злость во взгляде потухла.       — Потому что не хотел.       Как серьезно он это сказал… словно признание. Словно ему жаль.       В груди вспыхнула ярость, точно перекинувшись с Малфоя на нее, а перед внутренним взором всплывали, сменяя друг друга, картины: Рон в больничной палате — почти такой же белый, как подушка под его головой; взмывшая в воздух Кэти с провалом распахнутого в жутком крике рта; и снова Рон, Рон…       За это Малфой тоже собирался снять с себя ответственность? Притвориться, что не желал зла? Против воли выполнял приказ тирана?       Будто она не помнила, как он расхаживал по школе гоголем в начале шестого курса. Новоиспеченный Пожиратель вовсе не тяготился возложенной на него миссией — он гордился ею. Сон и аппетит он потерял только после двух неудачных покушений — и даже тогда волновался Малфой не из-за чуть не загубленных им жизней, а из-за того, что не справляется с заданием.       — Единственное, чего ты не хотел, — процедила Гермиона, — это смотреть, как он умирает. Ведь для такого нужен характер… Нет, тебе больше по душе трусливые способы убийства: отравить вино, подсунуть про́клятое ожерелье, действовать чужими руками. И плевать, сколько людей из-за этого пострадает…       Ох, как же быстро злость вернулась в его глаза.       — Я делал всё ради спасения моей семьи! — взорвался Малфой, резко шагнув к ней. — Легко судить, не побывав на моем месте, да? Интересно знать, что бы сделала ты, мисс Непогрешимость. Пожертвовала семьей ради принципов?       — Я никак не могла оказаться на твоем месте — по той простой причине, что моя сторона не посылает на подобные миссии и уж точно не угрожает близким! Не нужно выставлять себя невинной жертвой обстоятельств, Малфой, — ты свою сторону выбрал сам. Ты, твоя семья, все вы. Что, как-то иначе себе власть террора представляли? Думали, пытать и уничтожать будут только маглов и…       — Обожаю, когда о выборе разглагольствуют те, кто никогда не выбирал! Какой сложный выбор сделала лично ты, Грейнджер? Ты уже родилась на единственной возможной для тебя стороне в этой войне! Тебе не приходилось подвергать сомнению все, чему тебя учили с детства, и идти против своих…       — О, будто тебе приходилось! Твои убеждения не изменились, только лидер разонра…       — Да, приходилось! — рявкнул Малфой, и Гермиона замолкла, глядя в его искаженное ненавистью и мукой лицо. — Или ты правда думала, что я неспособен узнать распухшую рожу Поттера? — чуть севшим голосом спросил он. — Если бы я не сомневался тогда, выдал бы его сразу, и всё было бы кончено! Для вас. — Его рот уродливо перекосился: — Не говори мне о выборе, Грейнджер.       Гермиона неловко отвела взгляд. Она могла поклясться, что в серых глазах плескалась не только ярость: уж слишком влажно они блестели.       Сражаясь с тем самым чувством, которое твердо намеревалась не чувствовать, Гермиона припомнила, как стояла связанная, зажатая между Дином и Гарри, и слушала непривычно взволнованный голос Люциуса. «Нам все простится», — шептал он. Каково было не поддаться этому настойчивому шепоту тому, кто всегда и во всем стремился угодить отцу? Каково было не воспользоваться шансом столь легко вернуть своей семье прежнее высокое положение, заслужить благосклонность Темного Лорда — то, чего Малфой безуспешно пытался добиться раньше? И ведь медлил он не из-за кого-то симпатичного ему — из-за школьного врага, вечного соперника.       Да, Малфой не совершил какого-то великого подвига, не выступил против открыто, ничего не предпринял, но для такого человека, как он, в той ситуации, даже это нерешительное сопротивление было самым что ни на есть Поступком. Возможно, единственным в его жизни. И надо же было случиться, что за поступок этот ему пришлось заплатить такую чудовищную цену. Едва ли Малфой еще когда-либо станет сомневаться, выбирая между правильным и безопасным.       Его тоже преследовали свои «если бы» — твари, несравнимо более черные и прожорливые, чем те, что клевали ее. Сколько раз, оставаясь один на один с тишиной пустого дома и неизбежными мыслями, Малфой возвращался в гостиную мэнора, снова смотрел в обезображенное лицо Гарри — и делал все иначе? Сколько раз обрекал всю их троицу на смерть, спасая родителей?       — Ты поэтому нас так ненавидишь? — тихо спросила Гермиона. — За это держишь меня здесь? Не можешь простить, что невольно помог… ценой их жизни?       Успей Люциус вызвать Волдеморта еще до появления Беллатрисы, до переполоха из-за меча Гриффиндора, — для них действительно всё было бы кончено.       Лицо Малфоя мигом окаменело.       — Ты здесь из-за Поттера, — упрямо отчеканил он. — Так же, как попала туда из-за Поттера. И так же, как давно уже была бы мертва — из-за Поттера. Если бы не я.       Она безнадежно качнула головой. А ведь на мгновение показалось, они смогут поговорить по-человечески. Но Малфою слишком приглянулась мысль, что Гермиона ему чем-то обязана и он имеет право ее мучить.       — Как же удобно жить в твоем мире, — вздохнула она. — Что бы ты ни творил, виноват всегда кто-то другой.       Малфой смотрел на нее исподлобья, и в глазах его мелькали тени неразличимых эмоций.       — Нравится мой мир, Грейнджер? Осторожнее — однажды я могу тебе его показать.       Он вообще слушал собеседника или только цеплялся за какие-то слова-триггеры и отвечал голосам в своей голове? Впрочем, Гермиона тоже не стала вникать в суть его туманного предостережения. Главное, что она его все-таки выбесила, а разве не это было ее целью, пока с ней не приключился внезапный приступ неуместного сострадания?       — Знаешь что? Осточертели твои угрозы! — она оттолкнулась от стены и сделала два быстрых шага, заставив Малфоя вскинуть палочку. — Видишь? — фыркнув, указала Гермиона. — Из нас двоих боишься тут ты.       Она сбавила скорость, но не прекратила наступление, для пущего эффекта бесстрашно вперившись Малфою в глаза. Внутренний голос наконец занялся чем-то полезным, во все свое несуществующее горло протестуя против образования и мысленного контроля.       Малфой встал прямее, пристально наблюдая за ее приближением, но с места не сдвинулся.       — Ты блефуешь, — негромко сказал он. — Ты очень даже боишься — именно поэтому так отчаянно пытаешься вынудить меня сменить методы. Потеря контроля тебя пугает больше, чем боль. — Он чуть нагнулся в ее сторону: — Должен вернуть комплимент — так себе из тебя манипулятор.       О, оказывается, всё, чего она боится, — это потеря контроля? Как изящно Малфой обошел вниманием тему сексуального насилия. Но он был прав — Гермиона блефовала и не планировала слишком сильно сокращать расстояние между ними.       Она притормозила и снова фыркнула, скрывая досаду.       — А ты контроль потерять не боишься? Чем чаще будешь насылать свои Империусы, тем лучше я буду с ними справляться, пока не натренируюсь сбрасывать совсем, — с нахальной самоуверенностью заявила она. «В общем, ты лишь еще один камень в стене», — бодро вторил ей внутренний голос. Не самый удачный выбор песни, если вдуматься. Хорошо, что Малфой не слушал: судя по отсутствию признаков культурного шока. — А ведь только так ты можешь управлять мною. Твоя ничтожная власть заканчивается с действием заклятия. И всё потому что… — она глубоко вдохнула, лицо заранее обдало жаром, — член у тебя на грязнокровку поднимается, а рука нет…       Вжух.       От взмаха волшебной палочки ноги подкосились, и Гермиона рухнула на пол. Ясно теперь, кого нужно благодарить за ту подлую невербальную Подножку во время схватки с егерями.       — Как ты там? — с глумливой заботой поинтересовался Малфой. — Язычок не прикусила, золотце?       Размечтался.       — Пф-ф. И это всё, на что ты способен? Вообще не больно.       Несчастный копчик был категорически не согласен с этим утверждением, но Гермиона не вняла его жалобам и неуклюже вскарабкалась на ноги… чтобы тут же грохнуться снова. Скрипнув зубами, она вскинула свирепый взгляд на Малфоя. Тот улыбнулся и участливо предложил:       — Не поднимайся.       — О, но я буду подниматься… — верная своему слову, Гермиона снова встала. И снова — потому что Малфой опять отправил ее на землю. — Я буду подниматься каждый раз, как ты скинешь меня вниз.       Она говорила уже не о дурацкой Подножке, но едва ли Малфой уловил пафосный смысл ее горячего обещания, он в очередной раз сбил ее с ног ленивым движением палочки.       — Я могу делать это ве-есь день, — нараспев заверил он.       — Ну да, тут ведь не нужна стойкость, — не удержавшись, пробормотала Гермиона.       Теперь зубами скрипнул Малфой.       — Ты просто не умеешь останавливаться, да, Грейнджер?       Был у нее такой недостаток.       — Нет, просто меня не умеешь останавливать ты, — пропыхтела Гермиона, упорно поднимаясь. — Подножка — серьезно? Мы что, в детском саду?       Малфой, ничуть не смутившись, вернул ее на пол. Ну точно дитя малое: нашел новую игрушку — девочку-неваляшку.       Ладно, утомила ее эта гимнастика. Гермиона уселась поудобнее, отряхнула ладони от земли и заметила тоном светской беседы:       — Знаешь, так ты скоро разонравишься этой палочке. Она любит пытать, а ты даже крохотного Круциатуса наколдовать не в состоянии, — Гермиона раздвинула указательный и большой палец, показывая, насколько крохотного. — Куда тебе до ее прежней хозяйки, мальчик.       Малфой опустил палочку Беллатрисы, глядя на Гермиону с каким-то странным выражением.       — Видимо, она с тобой перестаралась. Тогда-то у тебя в голове что-то и съехало.       Чуть помолчав, Гермиона склонила голову набок.       — Я помню, как ты отвернулся… Не мог смотреть на мои мучения? Я ужасно тронута.       Малфой хмыкнул.       — То, что ты тронутая, мы уже выяснили.       Гермиона с готовностью выдала безумную улыбку.       — А вот я бы посмотрела… Посмотрела бы, что она сделает с тобой, когда узнает, что ты спутался с грязно…       — Она уже никому ничего не сделает.       Улыбка сползла с ее лица, Гермиона замерла, во все глаза таращась на Малфоя, — тот, похоже, сам был не рад, что нечаянно поделился информацией.       — Она… мертва?       — Хочешь принести мне соболезнования?       Гермиона выпрямилась, пение в голове смолкло.       — Когда это случилось? Как?.. Это же случилось в Хогвартсе? Ты знаешь, что там произошло! — она обвиняюще ткнула в него пальцем. — Почему ты мне не сказал? — Тревожные мысли, от которых она так тщательно отгораживалась, словно прорвали плотину, захлестнув разум бурным потоком. В груди стало тесно от волнения, и Гермиона еле смогла выдавить: — Что с Гарри и Роном?       Малфой молча взирал на нее сверху вниз, и с каждой утекающей секундой тишины всё сильнее сжималось сердце от жесткости его взгляда, пока одну невыносимую минуту спустя Гермиона не поняла: жесткость эта вызвана не тем, что Малфой собирается сказать, а тем, что не собирается.       — Чтобы узнать вести о друзьях, мне тоже нужно умолять, да? — яростно спросила она.       — Если вежливый вопрос для тебя мольба…       «Ну, сейчас-то достаточно уважительная причина попросить? И ты как раз на коленях. Может, Малфой успокоится наконец».       Зато не успокоится она! Будет терзаться сомнениями, рассказал ли чертов лжец правду, до тех пор, пока сама всё не разузнает. Не сомневалась она лишь в одном: дурные вести Малфой скрывать бы не стал.       С ребятами все в порядке. Ей сейчас необходимо в это верить.       — С ними все в порядке, — повторила Гермиона вслух, убеждая себя.       — Неужели.       — Да, — Гермиона чувствовала, как уверенность разливается по венам, оседает в костях. — Если бы с ними случилась беда, ты бы не дожидался вежливых вопросов. Ты бы с радостью всё рассказал — чтобы заставить страдать.       Она медленно поднялась на ноги под темным, нечитаемым взглядом серых глаз, но взмаха волшебной палочки не последовало.       — Потому что только этого ты на самом деле и хочешь — заставить нас страдать. Так же, как ты. Ну скажи, Малфой, — помогает? — прошептала она. — Меньше болит?       Губы его чуть разомкнулись, будто он действительно думал ответить, но тут же сжались и растянулись в косой улыбке, превратив его лицо в злую шутовскую маску, — серьезный разговор явно был закончен.       — Сказать, что́ помогает? Снимает любую боль — душевную или физическую? — Он раздельно выговорил: — Острое чувственное удовольствие. Секс. Ну что, не хочешь помочь мне справиться с горем?       Гермиона мрачно уставилась на шутника. Малфой издевался, но за издевкой так легко прятать правду. И если раньше то, что мерзавец способен отказаться от своих развлечений, выглядело маловероятным, то теперь — и вовсе невозможным. Для него это своеобразная терапия, а Гермиона… что-то вроде подушки-антистресс.       — Нужно чувственное удовольствие, — холодно проронила она, — правая рука тебе в помощь.       Увы, холодный тон ничуть не остудил горячий румянец на ее щеках. Губы Малфоя дрогнули.       — Как раз собираюсь ею воспользоваться… — он направил на нее палочку.       — Я имела в виду…       — Я понял, что ты имела…       — …подрочи.       Гермиона уже морально подготовилась сказать это слово, и такие незначительные мелочи, как то, что Малфой и без него всё понял, не могли ей помешать.       Малфой чуть обалдело воззрился на неё, издав горлом нечто среднее между смешком и кашлем. А не надо было ржать над совершенно нормальным глаголом «эякулировать»! Она и сейчас подобрала бы глагол поприличнее, но рассудила, что если уж все равно краснеть, то хоть с каким-то толком для себя. Вытянутая физиономия Малфоя того стоила.       — Переобщалась ты с рыжим быдлом, — заключил он, цокнув языком.       — Я с тобой переобщалась, — прошипела Гермиона, испепелив подонка взглядом. — Или ты еще не заметил, что от твоих «уроков» мои манеры только портятся?       Он сощурился с чересчур проницательным, на ее вкус, видом.       — Очередная неубедительная попытка заставить меня сменить методы?       — О, сдаюсь, — она всплеснула ладонями в ироничном жесте капитуляции, — нельзя убедить того, у кого все мозги в одном месте. — Малфой колюче блеснул глазами, и Гермиона дернула подбородком с презрительным вызовом: — Ну валяй, воспользуйся правой рукой. Ты же такой герой — с волшебной палочкой против безоружной девчонки.       Он шумно выдохнул носом, замер ненадолго, будто в задумчивости, — и небрежно сунул палочку в карман брюк.       «Ну и кто тут плохой манипулятор?» — хмыкнула Гермиона про себя.       Но когда Малфой снова поднял взгляд, сердце ее сделало гигантский скачок, и она еле подавила импульс отшагнуть назад — разделяющие их три ярда словно съежились до пары футов. Парадоксальным образом без палочки он производил гораздо более пугающее впечатление.       — Дверь не заперта, ты сможешь выйти, — любезным тоном сообщил Малфой. — Я не буду останавливать тебя… — Он улыбнулся: — Магией.