В гляделки с бездной

      Гермиона с угрюмой решимостью оглядела торчащее на пути к двери белобрысое препятствие и внутренне содрогнулась, заранее ощущая на себе хватающие ее лапы. Не на такое насилие надеялась она спровоцировать Малфоя, затевая свою безрассудную игру, но раз удара заклятием от этого лицемера не дождешься, а физического контакта не избежать, то уж лучше драка, чем нежные объятия Империуса. Не скованная его путами или слабостью от голода, Гермиона будет вовсе не такой легкой добычей, как думает самоуверенный охотник.       А вот от еще кое-чего сковывающего стоило избавиться…       Какое-то время молча наблюдавший за ней Малфой прочистил горло.       — Не то чтобы я возражал, но все же… почему ты раздеваешься?       — Мешает, — Гермиона сняла мантию, перекинула через умывальник и нагнулась за Ведром.       Однажды в сборнике примет народов мира ей попалось одно любопытное поверье: встретить утром женщину с пустым ведром — к беде. Малфою предстояло прочувствовать всю силу народной мудрости на своем черепе.       — А оно не мешает?       — Мы подружились, — пояснила Гермиона, распрямляясь. — Я обещала взять его с собой.       Видимо, после добровольного стриптиза, пусть и частичного, удивить Малфоя чем-либо было трудно. Не дрогнув ни единым мускулом, он кивнул:       — Вижу несомненное сходство с другими твоими дружками. То же богатое внутреннее содержание.       Гермиона прижала ручку Ведра к ободу, перехватывая его понадежнее.       — Опять завидуешь? Да, у меня умные, разносторонне одаренные, — она проигнорировала уничижительный фырк, — храбрые и верные друзья, готовые рискнуть ради меня жизнью, если понадобится. О твоей бывшей свите такого явно сказать нельзя. Как же ты оказался без друзей, а, Малфой? Почему в это черное для тебя время остался совсем один?       Взгляд его моментально подернулся льдом.       — Потому что мне никто не нужен.       Кроме подушки-антистресс, очевидно.       — А точно не потому, что это ты стал никому не нужен без прежнего влияния и богатства?       — Да ты никак снова настроилась прочитать лекцию, Грейнджер? — скучающим тоном осведомился Малфой, приподняв брови. — Толкнешь речь о ценности настоящей дружбы, которую не купить за деньги?       — Не волнуйся — лекции я приберегаю для тех, у кого еще есть шанс измениться…       — Сочувствую несчастным.       — …для тех, на кого еще стоит тратить время.       Он ощерился, сузив холодные глаза.       — Так, может, хватит его тянуть? Ты вроде хотела выйти, — Малфой ткнул большим пальцем себе за плечо. — Трусишь? Ну давай я отойду, — и, действительно, неторопливо прошествовал к боковой стене, освобождая дорогу к двери. — Могу еще пару секунд форы дать — у тебя же такие короткие ноги…       Не обращая внимания на подколки, Гермиона взглянула на выход в тамбур и прикинула свои возможности. Вдруг удастся выскочить и провернуть ключ с той стороны? Но смысл, когда у Малфоя Алахомора в кармане? Надолго запертый замо́к его не задержит. Ну и далеко она убежит, пока он не настигнет ее на своих длинных ногах? Гермиона представила, как мчится, оглашая всю округу воплями, а Малфой уже нагоняет и дышит ей в спину…       Довольно безотрадная картина. Может быть, кто-то и поспешит на помощь — мир не без добрых людей, — да вот только чем этот добрый человек поможет ей против недоброго волшебника? Гермиона лишь подвергнет опасности невинных маглов. И это еще оптимистичный сценарий — скорее всего, она и до ворот не добежит.       Нет, если выбирать между реакциями «бей» и «беги», ей определенно больше нравилась первая. Но нужно хотя бы притвориться, что хочет припустить к двери: та Гермиона, у которой не имелось в запасе более перспективного плана с лазом, обязательно попытала бы удачу, и Малфою это отлично известно.       Гермиона сглотнула — она и правда тянула время, но дольше медлить было нельзя, иначе вся решимость испарится. Пальцы чуть подрагивали, и она крепче стиснула ладони: одну — вокруг обода Ведра, другую — в кулак. Затем глубоко вдохнула и сорвалась с места.       Врун отделился от стены почти сразу, но Гермиона на иное и не рассчитывала — крутанувшись, она наотмашь рубанула Ведром. Смачный удар пришелся по щеке и уху — не ожидавший нападения Малфой не успел закрыться; с низким стоном боли он отшатнулся, вскинул руки, пытаясь поймать Ведро, но Гермиона уже отвела то назад, и поймал Малфой воздух — звонко хлопнув ладонями, словно промахнулся мимо комара.       Как и полагается комару, Гермиона шустро метнулась в сторону, не даваясь в руки, — и опять атаковала. Теперь противник был готов, так что попала она только по выставленному предплечью и звук получился чуть менее громким, но не менее вдохновляющим. О, такая музыка была ей по душе.       Войдя в раж, Гермиона скакала вокруг Малфоя с бессвязными воинственными восклицаниями и беспорядочно колошматила его Ведром, уворачиваясь от хватающих лап. Малфой отвечал столь же бессвязными ругательствами и потихоньку зверел, но к агрессивным действиям все еще не переходил. А зря — врезал бы разок кулаком, глядишь прыти в ней и поубавилось бы.       Впрочем, сейчас Гермиону уже не слишком волновало, сумеет ли она вынудить его дать сдачи. Ее вполне устраивал план «Б»: не оставить на мерзавце живого места. Самого мерзавца этот план, увы, не устраивал — загородившись рукой от очередного удара, он все-таки исхитрился вцепиться другой рукой Гермионе в локоть и удержал около себя.       Быстро спрятав Ведро за спину, она отшагнула одной ногой, а когда Малфой двинулся следом — подпрыгнула и боднула его в челюсть. Послышался стук зубов и сдавленный рык, хватка на локте слегка ослабла, и Гермиона, вывернувшись, отпрянула.       Ненадолго они застыли друг напротив друга: Малфой потирал подбородок, Гермиона — лоб.       — Дерешься как пацан.       — Ну кто-то же должен…       Она снова ринулась вперед, нацелившись приложить его слева по бедру и разбить треклятую банку с мазью в кармане, но Малфой проворно развернулся боком и на сей раз сумел перехватить Ведро на подлете.       — Я не бью… — он яростным рывком выдернул железный обод из ее пальцев, — …девчонок.       Гермиона потянулась вызволить друга, но Малфой с силой отшвырнул его, и в следующий миг она сжалась от оглушительного грохота: БАХ! — Ведро ударилось о стену, рухнуло вниз, подскочило и с печальным дребезжанием покатилось по земле.       — А ты все-таки девчонка, — он тяжело перевел дух и добавил: — Хотя в это иногда и очень сложно поверить.       С трудом оторвав взгляд от павшего товарища (выжил ли он после такого столкновения?..), Гермиона зло зыркнула на Малфоя и переместилась подальше. Без поддержки Ведра она несколько растеряла кураж. Мелькнула мысль все же припустить к двери, но во время непродолжительного сражения они вернулись на исходную позицию: на пути торчал Малфой. А он пока не торопился бросаться к ней, и скрученные в пружины нервы подсказывали, что он только и дожидается, когда Гермиона сделает какое-нибудь резкое движение.       — Не бьешь, но насилуешь? Да ты настоящий рыцарь!       Малфой выдохнул, раздув ноздри.       — Тебе просто нравится повторять это слово, да?       Он медленно шагнул влево. Гермиона недолго думая тоже шагнула влево — со своей стороны.       — Какое — «насиловать»? — да, ей нравилось, как его каждый раз корежит. — Знаешь, что забавно? Ты всё называешь это сексом, но упорно продолжаешь использовать как средство устрашения. То есть ты в принципе осознаешь, что секс с тобой — это худшее, что может случиться с девушкой?       Еще один шаг влево. Смысл их передвижения Гермионе был пока непонятен — Малфой опять освобождает ей дорогу к двери?       — А знаешь, что забавно мне? — сквозь зубы поинтересовался он, сверля ее взглядом. — Ты всё жалуешься, как секс со мной плох, но упорно продолжаешь нарываться. Может, мне тоже сделать выводы?       Ответить или хотя бы придумать ответ Гермиона не успела — после третьего шага в сторону Малфой таки бросился к ней, но вместо того, чтобы попробовать схватить, бесцеремонно толкнул. Она взмахнула руками, отступая назад, и за секунду до падения ощутила, что нога уперлась в край кровати: оказывается, их бессмысленное передвижение смысл все же имело.       Плюхнувшись на матрас, Гермиона тут же начала откидываться к стене и непременно треснулась бы затылком, как Малфой вчера, если бы тот не поймал ее за руку и не дернул к себе. Она от души поблагодарила спасителя, заехав свободным кулаком ему в живот, и приготовилась нанести удар пониже, но Малфой с шипением поймал и вторую руку. Сведя оба ее запястья вместе, он умудрился перехватить их одной лапой, несмотря на весьма настойчивые попытки Гермионы вырваться, а затем надавил ей на плечо и повалил набок. Мгновение спустя кровать жалобно застонала под лишним весом — Малфой взгромоздился сверху.       Гермиона мотнула головой, избавляясь от упавших на глаза волос; она дрыгалась изо всех сил, но в таком положении едва могла пошевелиться. Немного успокаивало лишь то, что и Малфой в таком положении ничего особенно ужасного предпринять не мог.       Его рука покинула ее плечо, и Гермиона напряглась в предчувствии нового прикосновения, но того не последовало. Некоторое время тишину нарушало только их пыхтение и поскрипывание пружин под дрыгающейся Гермионой, потом Малфой подтащил ее руки повыше, что-то прошептал — и запястья обвила веревка.       Подлый обманщик связал ее заклинанием?!       Когда подлый обманщик убрал сжимавшую ее руки лапу, Гермиона попробовала подтянуть их к лицу, но другой конец веревки, судя по всему, крепился к одной из реек в спинке кровати.       — Магией, значит, не будешь останавливать, да? — язвительно процедила она. — Не смог справиться…       — Я прекрасно могу с тобой справиться, — прорычал Малфой, слезая с нее, — только в процессе покалечу, а это… — он ухватил ее под коленями, переворачивая на спину, — в мои планы не входит.       Ну уж ноги он ей не скрутит!       Гермиона принялась бешено брыкаться, колотя Малфоя куда придется:       — Знаю я… какие… у тебя… планы… сволочь, — она акцентировала каждое слово ударом.       После нескольких приглушенных охов и рыков, свидетельствующих о том, что удары достигли цели, Малфой, изловчившись, все же сцапал ее правую щиколотку и прижал с краю у изножья.       — Да, противоположные — намазать тебя гребаной мазью! — Еще один сдавленный рык: пока он привязывал ее правую ногу, Гермиона пару раз хорошенько пнула его в плечо и спину левой. — Хватит меня бить, припадочная!       — Хватит меня связывать, придурочный!       Она должна поверить, что этот псих всего лишь намажет ее? После его заявления о каких-то бредовых выводах?       Он сцапал и вторую ногу, но Гермиона выдернула ее из лап врага, оставив ему только кроссовку. Послышался тихий шмяк — та отправилась на пол, — а враг снова вцепился в ее щиколотку, на сей раз крепче, и наколдовал еще одну веревку.       Гермиона приподняла голову, чтобы послать Малфою убийственный взгляд, сдула мешавшую обзору прядь и невольно засмотрелась на дело ног своих. Некогда светлая, цвета слоновой кости, рубашка теперь была перепачкана в бурой грязи — результат встречи с ее кроссовками. Пижонским брюкам тоже кое-где досталось. Насколько пострадала модная мантия, ей, к сожалению, видно не было — вынув из кармана банку, Малфой мантию снял и повесил на спинку.       Завершив осмотр одежды, Гермиона вскинула глаза к уже совсем не бледному лицу и злорадно заметила:       — Тебе мазь явно нужнее.       Малфой молча стянул с нее и правый ботинок — должно быть, исключительно из любви к симметрии, потому что никакой опасности тот уже не представлял, — а потом с сосредоточенным видом прищурился на ее джинсы.       — Что, не продумал этот момент, когда ноги мне связывал, умник?       — Вообще-то, продумал. Я размышляю над фасоном.       — Фасо…       Малфой трансфигурировал ее джинсы в юбку. И не просто какую-то юбку…       — Это из школьной формы? — недоверчиво выпалила Гермиона. — Может, еще носки в гольфы превратишь?       — Как скажешь…       Носки удлинились почти до колен, и Гермиона со вздохом уронила голову на подушку, благоразумно замолкнув, пока ее наряд не дополнили еще чем-нибудь — например, красно-золотым галстуком. Малфой как раз уселся рядом и с неясными целями расстегивал ее кофту — до ушиба на плече можно было достать и через вырез.       Плечо Малфой действительно смазал, а затем переключился на ребра. Там-то что нашел?.. Ах да — он же вчера впивался в них своими пальцами-гвоздями. Видимо, потому и массировал сейчас эти, едва заметные, синяки с таким усердием — хотел стереть следы насилия.       Повезло, что самые интересные ее ссадины располагались сзади, вне досягаемости для его холодных лап. Но вот синяки на коленях и бедре были совершенно беззащитны. Гермиона не намеревалась терпеливо ждать, когда он полезет ей под юбку.       Пусть она лежала связанная по рукам и ногам, но пока у нее не связан язык, шанс все еще оставался. А критические обстоятельства — то есть упомянутые проблемы с руками и ногами — оправдывали применение отчаянных мер.       «Неужели попросишь?»       Не настолько отчаянных!       Гермиона облизала губы.       — Я вижу лишь одно объяснение тому, что ты не считаешь это насилием.       — Ты про жестокое нанесение мази от ушибов? — хмыкнул Малфой, не отвлекаясь от ее ребер.       — Ты ведь всегда старался во всем подражать папаше, да?       Это заставило его поднять взгляд от ее груди. Из серых глаз мигом исчезли насмешливые искорки.       — Лучше закрой свой поганый рот.       Закрывать поганый рот Гермиона не собиралась: судя по тому, как потемнело лицо Малфоя, она двигалась в верном направлении.       — Я к чему… может, ты считаешь подобное обращение с женщиной нормой, потому что твой отец насиловал твою ма…       Она моргнула на внезапно появившуюся перед глазами стену и лишь потом ощутила разливающуюся по щеке горячую боль: Малфой так быстро хлестнул рукой, что вряд ли даже сам успел осознать собственное движение. Гермиона повернула голову и взглянула на него — он так и застыл с отведенной ладонью и перекошенным лицом, на котором к гневу теперь прибавились отвращение и шок.       Ей было почти совестно за столь нечестный приём. Провоцировать, оскорбляя чьих-то близких, погибших к тому же, — это скорее что-то из арсенала самого Малфоя. Но не в ее нынешнем положении щепетильничать — на войне, как известно, все средства хороши. И Гермиона выбрала наиболее надежное: если не причинение боли, то уже одно только упоминание убитых родителей должно охладить пыл даже очень озабоченного подростка.       В сказанное она ни на секунду не верила. Люциус Малфой, конечно, был тем еще подонком и несомненно властным типом: именно такие авторитарные личности и склонны к расизму — им крайне важно чувствовать свое превосходство над кем-нибудь, но Гермиона полагала, ему для того вполне хватало нескольких миллиардов «низших» маглов. Во всяком случае, Нарцисса точно не выглядела робкой и забитой жертвой домашнего насилия. Гермиона сомневалась, что это явление вообще распространено в магическом мире. Если он чем-то и отличался в лучшую сторону от прогрессивного магловского, так это тем, что сила мускулов тут особого значения не имела. Даже самая хрупкая, но искусная ведьма в поединке могла дать сто очков вперед гораздо более крепкому колдуну.       «Жаль, что у такой искусной и хрупкой тебя нет волшебной палочки и гораздо более крепкий Малфой запросто сделает из тебя отбивную».       Не сделает — он после одной затрещины всё очухаться не может. Его небось именно покойная мать учила, что девочек бить нельзя, — то-то он теперь переживает. Будто не поступал с этой девочкой в тысячу раз хуже.       — А вот сейчас больно было, — похвалила Гермиона, ободряюще улыбнувшись.       Улыбаться не стоило. Во-первых, уголок рта тут же защипало — дотронувшись до него языком, она убедилась, что кожа рассечена до крови. Во-вторых, Малфой вышел из прострации, опустил наконец зависшую в воздухе руку и уставился со свирепым пониманием:       — Довольна, да? Вынудила меня сделать то, чего я делать не хотел, — и довольна? Думаешь, выиграла?       Именно так она и думала, но под взглядом Малфоя радость от маленькой победы постепенно таяла.       — Посмотрим, за кем будет следующий раунд, — прошептал он. — Ведь я знаю, чего очень сильно не хочешь ты…       Она не знала, как этого все еще мог хотеть он. Но Малфой взял палочку — и нет, не для того, чтобы убрать веревки. Деревянный кончик коснулся ее губ, и ранка затянулась.       — Боль не прошла.       Так легко ему совесть не убаюкать.       — Ничего, скоро ты почувствуешь себя лучше, — зловеще заверил Малфой.       Он направил палочку ей на грудь, и Гермиона замерла в ожидании растекающегося по телу тепла, но груди наоборот стало немного холоднее. Потому что исчез лифчик.       — Теперь я чувствую себя хуже.       Она почти надеялась, что следующим заклинанием будет все-таки Империус, но рука с палочкой двинулась вниз. Жарко вспыхнув, Гермиона уткнулась взглядом в потолок.       — Как ни странно, это тоже не помогло, — пробормотала она, мысленно простившись с нижним бельем.       О джинсах Гермиона не беспокоилась — те не надолго останутся юбкой. Трансфигурированная одежда возвращалась к своему подлинному виду тем скорее, чем значительнее были внесенные изменения. Именно по этой причине трансфигурацию не рекомендовали использовать для обновления скромного гардероба: бальное платье Золушки могло превратиться в прежние обноски еще до наступления полуночи. Но вот предметы, убранные с помощью Эванеско, мог вернуть из небытия лишь тот, кто их туда отправил, а от Малфоя такой любезности ждать явно не приходилось.       — Терпение, Грейнджер. Не сомневайся — я заглажу свою непростительную грубость.       «Кажется, он все же посмеет погладить тебя без Империуса».       Ага, предварительно обездвижив. Было ли это его планом с самого начала? Замышлял ли он нечто подобное еще со вчерашнего дня, уязвленный словами Гермионы о том, что ничего не добился бы, будь она в сознании?       «Ну, благодаря твоей гениальной идее ответ на этот вопрос мы не узнаем».       Да, она опять дала Малфою возможность выставить всё так, будто сама «нарвалась». Будто он отстал бы от нее, залечив ушибы, если бы она не выводила его и не говорила мерзости о его отце.       Но Гермиона ни о чем не жалела. Пускай ей придется дорого заплатить за этот краткий миг триумфа, но она сорвала фиговый листок, которым паршивец прикрывал срам, называя изнасилование сексом. Пусть назовёт теперь — после того как связал и ударил.       Закрыв глаза, Гермиона зевнула — вполне естественно, она устала.       — Ну ты разбуди, когда закончишь.       Она ждала мстительного щипка, но Малфой каким-то чудом удержался, хотя воздух, казалось, потрескивал от его злости.       — Можешь изображать безразличие, — ей на грудь по-хозяйски легла ладонь, — но сердце у тебя стучит, как у кролика.       Когда Гермиона не ответила, он перестал прикидываться, будто положил туда руку, чтобы послушать сердцебиение, и принялся легонько водить подушечкой большого пальца вокруг ее соска, пока тот не затвердел. Что являлось нормальной, непроизвольной реакцией, а вовсе не признаком возбуждения, но поди докажи это самовлюбленному идиоту.       Она старалась дышать ровно и подумывала умиротворенно посопеть для убедительности, но, когда гад, прильнув губами, прочертил такой же круг уже языком, против воли дыхание затаила. Всего на секунду, но вряд ли Малфой пропустил этот момент — он как раз невесомыми касаниями оглаживал ее живот и ребра, повторяя вчерашние маршруты и поднимая волны мурашек. Тоже никак не связанных с возбуждением.       Не то чтобы Гермиона совсем ничего не чувствовала, но эти ощущения были лишь потенциально приятными. При иных условиях они, может, и стали бы таковыми, но сейчас словно скользили по самой поверхности и не проникали вглубь. Не затрагивали внутри нее чего-то заставлявшего откликаться и предвкушать продолжение. Сегодня ее тело вело себя пристойно, и она полностью его контролировала. Никаких стонов или пиханий груди в лицо Малфою не будет. Хотя ему уже одних затвердевших сосков и мурашек, наверное, довольно, чтобы возомнить себя героем-любовником.       Так что теперь Гермиона очень терпеливо ждала, когда он полезет ей под юбку, и, ощутив ненавистные прикосновения сначала к внутренней стороне бедра, а потом и к промежности, не без ехидства вообразила, как Малфой хмурится от досады. Но вскоре нахмурилась сама — его пальцы, ненадолго пропав, вернулись с мазью. По всей видимости, отсутствие влажности героя-любовника не смутило.       — Там у меня ушибов нет, — подала голос Гермиона, забыв, что притворяется спящей.       Выдохнув что-то неразборчивое, Малфой привел железный аргумент:       — А кровь текла, — и тут же нацелился втереть мазь в пострадавший участок.       Гермиона побагровела и сжала зубы.       «Можно представить, что ты на обследовании у гинеколога».       Она чуть скривилась, припоминая, как доктор щупал ее смазанными в геле пальцами. Брр! И впрямь похоже. Он, конечно, надевал перчатки и, само собой, не связывал ее, но если напрячь фантазию… Да, просто неприятная медицинская процедура, ничего страшного. Просто медицинская процедура…       Она распахнула глаза: гинеколог-любитель умудрился нащупать внутри точку, которую и Гермиона-то нашла далеко не сразу. Неопытному Малфою вообще не полагалось знать о ее существовании.       — Ты что, где-то инструкцию к женскому телу откопал?       — М-гм.       Даже не отрицает!       Мысленно твердя мантру про медицинскую процедуру, Гермиона просветила его лучшим своим менторским тоном:       — Если бы ты прочитал эту инструкцию внимательно, то знал бы, что девочки устроены намного сложнее мальчиков. Нет у нас специальной кнопки, которую достаточно нажать, чтобы завести…       Малфой прервал ее, с невинным видом чуть надавив на клитор. Такого ее доктор себе точно не позволял.       — А это разве не она?       Гермионе потребовалось время, чтобы совладать с голосом.       — Это вам хватает одной механической стимуляции, — сухо отчеканила она. — Женщины — существа эмоциональные. Для нас первостепенное значение имеют чувства к партнеру, доверие, ощущение безопасности и, ты удивишься, — желание. А я, как ты верно заметил, этого не хочу! Так что можешь сколько угодно тереть и облизывать мои эрогенные зоны — ничего, кроме отвращения, не возбудишь.       По мере того, как она говорила, брови Малфоя всползали всё выше, во взгляде проступало веселье, а губы дернулись дважды, прежде чем сложиться в недоверчивую ухмылку.       — Облизывать?       Гермиона вспыхнула жарче прежнего. Разумеется, из всей ее речи он выловил только это слово. И как, спрашивается, она должна была назвать то, что он вытворял с ее сосками?       Малфой между тем убрал пальцы, счистил с них мазь заклинанием и еще больше вогнал Гермиону в краску, снова подсунув палочку ей под юбку — чтобы счистить мазь и оттуда. Но смущение, вызванное самим этим действием, не шло ни в какое сравнение с тем, что охватило ее, когда она осознала его смысл. Закончив колдовать, Малфой продолжил смотреть в том же направлении. Очень долго, очень напряженно, очень задумчиво смотреть… Нервы Гермионы не выдержали этой душной тишины:       — Совсем дурной?!       — Ты же сказала, что я могу сколько угодно…       — Это не было предложением!       Гермиона потрясенно наблюдала, как он встаёт и переводит свой задумчивый взгляд на ее правую ногу, видимо размышляя, куда ее девать. Воистину, решивший что-то доказывать Малфой — это стр-рашная сила, если он всерьез отважился на такое. При его-то брезгливости!       — Тебе же будет противнее, чем мне…       — О, вряд ли тебе будет противно.       Его глаза горели азартом, и, скорее всего, ее волнение лишь подогревало этот азарт, но склеивать треснувшую по швам маску безразличия было уже поздно. Хватаясь за соломинку, Гермиона предупредила:       — Я бы на твоем месте этого не делала.       Малфой с усмешкой повернулся к ней.       — Новая угроза? Жду с нетерпением.       — Старая, — буркнула она. — Думаешь, я шутила насчет болезней? Почему, по-твоему, у нас с Роном ничего еще не было?       «Да, почему?» — тоскливо повторила она про себя. Насколько легче было бы сейчас вынести всё это, если бы хоть первый раз принадлежал им?       Но Гермиона предпочла потратить отведенное им время на обиду, наказывая Рона за то, что он был… тем, кем был. Тем, в кого она и влюбилась: искренним, смелым, забавным, слегка бестолковым и совсем не слегка вспыльчивым Роном. Как много глупостей он совершил сгоряча, в пылу гнева или ревности? Но всегда раскаивался после. И всегда возвращался. А она? О, Гермиона могла лелеять свою злость неделями и месяцами, подпитывая чувством собственной правоты, пока однажды не становилось слишком поздно.       Будто забыла, что когда-то уже чуть не потеряла его — вот так, за считанные секунды, не помирившись. Даже не поговорив. Будто забыла, что идет война и нужно проживать каждый день, как последний, потому что он действительно может стать таковым.       — Удивляться стоило бы, если б у тебя с кем-то что-то было, — протянул Малфой, оторвав ее от самобичевания, и Гермиона отогнала некстати нахлынувшие мысли, пока вслед за ними не нахлынули и слезы.       Намек на свою непривлекательность она оставила без внимания.       — Я его берегла. Не хотела заразить.       Малфой скептически фыркнул.       — Смейся-смейся. Надеюсь, ты уже заразился. Среди возможных симптомов сифилиса — бессонница, снижение массы тела, — она окинула красноречивым взглядом его тощую фигуру. — Кожные высыпания. Как, еще нигде не зудит?       — Кое-где начинает, — признался он.       Ненароком глянув туда, где у него, очевидно, зудело, Гермиона поспешно подняла глаза и посоветовала:       — Приложи лед.       Малфой радостно оскалился:       — Есть идея получше, — и полез в карман: — У меня как раз с собой лекарство...       Он там что, всю аптеку под заклятием незримого расширения таскает?       Гермиона недоуменно уставилась на вынырнувшую из кармана руку. С мгновение казалось, в той ничего нет и Малфой, как дурак, держит в кулаке выдуманный флакон, но потом он отложил палочку и с усилием вытащил пальцами крохотную пробку.       — Такие серьезные заболевания не исцеляются сразу, — сообщила Гермиона, подозрительно косясь на сжатый кулак. Перестраховщик зелье от сифилиса купил? Даже интересно, что думает о своем клиенте мистер Бергинс. — Надо пройти курс лечения.       — О, это средство действует мгновенно, — Малфой присел рядом с ней на одно колено. — Я, правда, раздобыл его для другой цели, но мы совместим приятное с полезным.       — Ничего приятного не… — Гермиона стиснула губы, когда он поднес к ним пузырек.       — Ну-ка, скажи: «А».       Она сказала: «Мыкы!» — и попыталась отвернуться, но Малфой удержал. Хамски ухватив за нос.       — Ай-ай-ай, как же ты не любишь лечиться, Грейнджер.       Игнорируя негодующие взгляды и грозное мычание, он терпеливо зажимал ей нос, пока Гермиона вынужденно не вдохнула ртом. Затем оперативно влил туда немного безвкусной жидкости и быстро накрыл ладонью, не давая выплюнуть.       Гермиона помотала головой из стороны в сторону, но Малфой не отпускал, хотя выражение лица у него при этом было такое, будто контакт причиняет ему физическую боль. Он застывшим взглядом таращился на собственную руку и мгновенно отдернул ее, как ошпаренный, когда Гермиона сглотнула. Заткнув пузырек пробкой и спрятав в карман, он поднялся с кровати и, наверное, еще с полминуты смотрел куда угодно, только не на Гермиону. А она, напротив, не сводила глаз с его побледневшего лица. Кажется, в кои-то веки для разнообразия тошнило Малфоя, а не ее. Знать бы еще, отчего его так пробрало. Что-то прикосновения к другим частям ее тела в нем подобных реакций не вызывали. А жаль.       Он отрешенно подобрал с матраса палочку, наконец взглянул на Гермиону, словно лишь сейчас вспомнив о ее присутствии, и чуть хрипло произнес:       — Думаю, лекарство уже подействовало.       Ох, за наблюдениями она совсем забыла про загадочное зелье. Гермиона с опаской прислушалась к себе, но ничего не почувствовала, о чем и сказала Малфою:       — Ничего не чувствую.       Он кивнул:       — Так и должно быть, когда ты здоров, — и зачем-то уточнил: — Есть у тебя какие-нибудь болезни?       «Да, полный букет», — хотела ответить она, но ее рот решил иначе:       — Нет.       Малфой с торжеством улыбнулся, похоже окончательно оправившись после своего непонятного приступа.       — Говорил же — действует мгновенно.       Гермиона ошарашенно моргнула, потом еще раз — и в панике отвела взгляд, чувствуя, что теперь уже бледнеет она. Господи, это Веритасерум! Против него не поможет пение внутреннего голоса. Всего один вопрос о ее планах — и всё пропало.       — Локомотор Виббли.       Сбитая с толку, Гермиона изумленно воззрилась на Малфоя, который после ножного заклятия убирал с ее щиколоток наколдованные веревки. Кажется, собственные планы занимали его больше, чем Гермионины. Но не мог же этот сумасшедший приобрести такое дорогое зелье только затем, чтобы выяснить, не заразная ли она? То есть сумасшедший еще как мог, но он ведь что-то говорил про другую цель… Гермиона попробовала его лягнуть, но заклятие ватных ног не зря так называлось — с тем же успехом можно было лягаться пудингом.       Правую ногу Малфой отодвинул и оставил безвольно свисать на пол, а левую согнул в колене и прислонил к стене. Совершив немыслимое усилие, Гермионе удалось лишь немного качнуть непослушными ногами, и она снова вперилась в потолок — чтобы не видеть свою разнузданную позу. И то, как Малфой усаживается между этими никчемными, безобразно раскинутыми конечностями.       — Ты можешь доставить мне удовольствие гораздо проще, — мрачно предложила она, — спрыгни со скалы.       — Хочешь, чтобы я спрыгнул со скалы?       Да — вперед!       — Нет.       Чертов Веритасерум. Чертов неистребимый гуманизм.       — Я просто не хочу умереть тут от голода, — пояснила Гермиона, пока Малфой не навоображал себе лишнего. — Так что ты меня сначала освободи, а потом уже прыгай… — последнее вышло сдавленно, потому что в этот момент маячившая на границе зрения белобрысая голова скрылась из виду, опустившись вниз.       «Все еще стесняешься на него пописать?»       Гермиона поморщилась. Ну, в любом случае все свои деликатные дела она сделала до прихода Малфоя. Так что этим его уже не отпугнуть. Разве что…       — Я сегодня не мылась, — известила Гермиона потолок. Без особой надежды, что сработает — обман легко разоблачить, задав очередной вопрос.       В следующую секунду она зажмурилась и глубже вжалась в подушку — задавать вопрос Малфой не стал:       — А пахнешь мылом.       Подумать только, что еще совсем недавно она мучительно смущалась из-за такой ерунды, как дыхание на ее груди.       …Или из-за такого вот теплого и мокрого прикосновения к ней же.       Гермиона ухватилась за рейку и подтянулась на руках, отодвигаясь от него, — чем, кажется, только насмешила Малфоя, судя по звукам и новым щекотным вибрациям воздуха. И будто всех этих впечатлений ей было мало, чтобы сгореть от стыда, он решил поболтать:       — Противно?       — Нет.       Веритасерум другие слова вообще знает? Гермиона была уверена: если Малфой спросит, приятно ли ей, ответ получит такой же. Должно быть, он и сам об этом догадывался, потому что на том их беседа и закончилась.       Чего нельзя сказать о страданиях Гермионы. К сожалению, отнюдь не физического толка. Она не испытывала пока ни малейшего удовольствия от этих касаний, но и отторжения не ощущала. Они были слишком мягкими. Это как-то обезоруживало, а Гермионе нужно было оружие.       Может, толстокожий Малфой, ничего не смыслящий в женской психологии, и не понимал всей бездонной глубины Гермиониного «не хочу», считая всего лишь нежеланием проигрывать, но она-то понимала. И отчаянно не хотела… никогда больше этого не хотеть.       В памяти всплыли фразы, прочитанные любопытной Гермионой в мамином журнале: «оргазм женщины живет в голове» и «просто перестаньте думать и наслаждайтесь». Отлично, значит, всё, что ей нужно, — это думать не переставая. Несложная для нее задача. Сложнее было бы не думать… о происходящем у нее под юбкой.       Нет, думать надо о чем-нибудь другом. О чем-нибудь совсем не связанном с сексом. О чем-нибудь совершенно не возбуждающем. О чем-нибудь вроде…       «Квиддича».       Да, она будет думать о квиддиче.       За годы в Хогвартсе Гермиона так и не научилась любить этот неоправданно опасный вид спорта. О, дух соперничества и жажда победы ей были понятны, как никому, но не риск свернуть шею из-за глупой игры! Неужели нельзя было навести на поле для квиддича амортизирующие чары, чтобы падение с метлы не грозило участникам тяжелыми травмами или смертью? Гермиона умирала от ужаса каждый раз, когда Гарри пикировал к земле в погоне за снитчем.       Интересно, сумел ли он открыть тот, что завещал ему Дамблдор? Гарри ведь уже все перепробовал, даже целовал этот дурацкий снитч…       «Не то направление мыслей, Гермиона».       Верное, но запоздалое замечание — проскочив по цепочке ассоциаций, ее мысли переметнулись к другому рту.       Видимо, чтобы уж точно не промахнуться, Малфой сосредоточил все внимание на известной ему «кнопке», изменяя только темп и силу мазков, но Гермиона, к своему смятению, ощутила, что эта неумелая настойчивость начинает приносить плоды. Каждое касание, казалось, все сильнее обнажало нервные окончания, и Гермиона чувствовала, как пульсирует приливающая к ним кровь. Чувствовал ли это и Малфой?..       Она ожесточенно дернула руками в надежде отвлечься на боль от врезающихся в кожу веревок, но тут же замерла, сообразив, что дернулась при этом вся целиком. Малфой тоже замер… и возобновил атаку с еще бо́льшим энтузиазмом.       Саднящие запястья ничуть не помогали. А щеки давно уже пылали исключительно от унижения. Про обезболивающий эффект Малфой не врал.       Честно говоря, Гермионе про этот эффект было известно давно — всё из того же познавательного журнала. А также — из результатов проведенного эксперимента. Гермиона просто не могла не проверить такую информацию, а в тот день ее очень кстати донимала головная боль, мешая вникнуть в теорию трансфигурации позвоночных. В ходе эксперимента выяснилось, почему этот доступный, безвредный для организма и окружающей среды, анальгетик не слишком популярен. Имелся у него досадный минус — краткосрочность действия. Боль отступала лишь при приближении к кульминации и возвращалась всего через пару минут после нее. А читать прямо в процессе… болеутоления Гермионе представлялось крайне неуважительным по отношению к книге. К тому же картины, которые приходилось прокручивать в голове для сохранения нужного уровня возбуждения, мешали вникнуть в теорию не меньше. В общем, в итоге она все-таки выпила аспирин.       Из путешествия в прошлое ее самым бесцеремонным образом вернули в настоящее собственные бедра, внезапно решившие дернуться уже самостоятельно. Такой подлости Гермиона от них никак не ожидала. Хотя сама виновата, конечно, — нашла о чем думать! Но мысли, словно магнитом, постоянно тянуло вниз, и у нее не получалось их контролировать.       Квиддич. Квиддич, квиддич, квиддич, кви…       Осознав, что мысленно повторяет это слово в такт терзающим ее плоть мазкам языка, Гермиона застонала. Тоже мысленно. Губы она держала плотно сжатыми, а взбунтовавшиеся бедра — строго неподвижными. Всё ее тело было напряжено до предела, разгоряченное лицо холодила испарина, а сердце билось как безумное. Гермиона больше не пыталась думать — о чем бы то ни было. Казалось, стоит утратить бдительность хоть на мгновение, расслабиться, забыться — и просыпающаяся в ней животная потребность возьмет верх, перекрыв собой чувства и разум.       Гермиона готова была сдаться и умолять. Она без колебаний попросила бы Малфоя остановиться... если бы не подспудный страх, что растворенный в ее бурлящей крови Веритасерум заставит просить о чем-то совсем другом.       Тут Малфой остановился сам, будто подслушав ее безмолвную мольбу, и Гермиона выдохнула. С облегчением. Она совершенно точно ощущала лишь безмерное облегчение…       …И трогающие ее пальцы. Опять. Только теперь мазь им была уже ни к чему. Малфой нащупал найденную прежде точку — а затем его рот вернулся. Приникая, вдавливая, вбирая в себя, подталкивая её всё дальше, и дальше, и дальше…       Падая за край, Гермиона успела скомкать в губах вскрик, но зато отпустила на волю бедра. Хотя в тот момент это ее вовсе и не заботило. Ничего не заботило, кроме затопившего блаженства из-за наконец прекратившейся агонии. Сознание поглотило благословенное бездумье.       «Сто пятьдесят очков Слизерину — Драко Малфой поймал снитч».       Ненадолго поглотило.       Звуки окружающего мира ворвались назад шумным частым дыханием. Ее собственным, поняла Гермиона. А потом появились и цвета — в виде очень красного, растрепанного и потного Малфоя. Ухмыляющегося и сияющего глазами так, будто это он только что достиг пика.       Пока Гермиона вяло размышляла, чем бы стереть эту мерзкую победную ухмылку, мир заполнили новые звуки, хриплые и низкие:       — Что ты сейчас почувствовала?       Нет?..       Но, как оказалось, Веритасерум все же знал другие слова.       — Оргазм, — ответил он голосом Гермионы.       Малфой склонился к ней, словно прислушиваясь, и в ее голове пронеслись возможные варианты действий: плюнуть в рожу? опять боднуть?       Его лицо было уже так близко, что Гермиона чувствовала едва уловимый запах, о происхождении которого предпочитала не задумываться. Как и о том, что́ блестело на его необычно ярких губах. Она буравила обвиняющим взглядом эти губы, когда они проговорили, самодовольно лоснясь и растягиваясь:       — Я плохо расслышал, повтори-ка погромче — что ты почувствовала?       Есть еще третий вариант.       — Оргазм, — она рванулась вверх, и на заключительном «зм» ее зубы вонзились в его нижнюю губу — с силой, достаточной, чтобы прокусить насквозь. Кровь за кровь.       Малфой, взвыв, убрался из ее личного пространства, и Гермиона с мрачным удовлетворением плюхнулась назад на подушку. Во рту плескался теплый металлический вкус.       — А что ты сейчас почувствовал?       Прошипев что-то про «бешеную», он приложил к губе ладонь, отвел и оценил количество алеющей на той крови.       — Не умеешь проигрывать, Грейнджер.       Может быть. Но, судя по тому, что он сердито удалился, так и бросив ее валяться полуголой, связанной и обезноженной, — Малфой тоже не умел.       Не испытывая никакого желания находиться в этой реальности, Гермиона снова закрыла глаза. У нее была очень загруженная ночь и крайне насыщенное утро. Она провалилась в сон, едва сомкнула веки.