В гляделки с бездной

      Дверная ручка опустилась, и Гермиона последовала ее примеру, плюхнувшись вниз. Будто она тут просто… что, валялась по земле? Кровь стучала в висках, выбивая из головы все дельные мысли. На том, чтобы упасть на пол, идеи пока закончились.       Распахнувший дверь Малфой застал ее поднимающейся на четвереньки, вздернул брови, встретив такой экстравагантный приём, но заметил только:       — Выглядишь одетой.       Видимо, то, что она выглядит еще и очень грязной, ему помешали заметить прекрасные манеры.       Гермиона тяжело встала на ноги и принялась отряхиваться от земли, скрывая дрожь в руках.       — В приличном обществе… — она сглотнула пересохшим горлом, пытаясь заставить голос звучать естественно, — …эта фраза означает просьбу не входить.       — Да? — невинно удивился Малфой. — А я подумал, это приглашение.       Хлопая по джинсам, она вперилась в него исподлобья.       — Вот прямо так и подумал, да?       Он дрогнул уголком губ, отвлекся ненадолго, опуская на пол поднос с завтраком, и сменил тему:       — Чем ты тут занималась?       А Гермиона уже надеялась, не спросит... По ней невооруженным взглядом видно, как она запыхалась, и на ум приходила только одна мало-мальски правдоподобная отговорка, но если Малфой не поверит, ей не выкрутиться. Всё висело на волоске.       Призвав на помощь весь свой актерский талант, Гермиона изобразила искреннее недоумение:       — Утренней гимнастикой, чем же еще.       Однако Малфой, похоже, не счел ее ответ само собой разумеющимся, потому что сощурился с явным подозрением.       Ну вот что его не устраивает, а?.. Почему бы ей и не сделать зарядку с утра пораньше? Не так давно она ругала себя за пренебрежение физическими упражнениями. Или чистокровные волшебники не знают других видов спортивной деятельности, кроме полетов на метле, и Малфою вообще неизвестно, что такое гимнастика? Гермиона на всякий случай пояснила:       — Ну, знаешь, приседания, отжимания, бег на месте, кувырки… — она запнулась, когда недоверчивое выражение в серых глазах приобрело веселый оттенок.       — Ты кувыркалась?       Да — поэтому у нее земля в волосах.       Гермиона как можно беспечнее пожала плечами.       — Надо же поддерживать форму. У меня скоро мышцы атрофируются от сидения в четырех стенах.       — А я предлагал тебе погулять.       Малфой неспешно двинулся вглубь погреба, обшаривая его взглядом, и она вся напружинилась для атаки. Если он сунется под кровать, терять будет уже нечего. Но до кровати Малфой не дошел — поравнявшись с Гермионой, притормозил и слегка сморщил нос. Должно быть, унюхал запах ее пота.       — Воняю, да? — с притворным сочувствием спросила она. — Ну, ты просто не подходи слишком близко.       Гермиона помахала кистью руки, жестом отгоняя его подальше от себя — и кровати, но тут же об этом пожалела: резко развернувшись к ней, Малфой снова подозрительно сощурился, в его глазах мелькнула догадка. Осмотрев с ног до головы всю ее грязную персону с совершенно несоответствующим ситуации воодушевлением, он вдруг понятливо ухмыльнулся.       — Это у тебя замена насморку? Вместо соплей по́том обливаешься?       Гермиона сдержала вздох облегчения. Пока не совсем ясно, в чем там Малфой ее заподозрил, но, кажется, не в рытье подкопа.       — Я бы сказала: это меры его предотвращения. Зарядка полезна для здоровья.       — Да что ты говоришь. Полезно лежать мокрой на голой земле? И это как же надо постараться, чтобы перемазаться в ней целиком. Прямо перед моим приходом — какое совпадение.       — По-твоему... я специально вспотела и перепачкалась? — моргнув, уточнила она. — Чтоб тебя отпугнуть?       На редкость самокритичное предположение для такого себялюбивого типа. Впору восхититься. Но почему он такой довольный? Неужели это приятно — осознавать, насколько противно девушке твое общество, раз она готова на подобные жертвы, лишь бы его избежать? Жертвы, правда, бессмысленные — он же мог отчистить ее чарами или в назидательных целях вынудить помыться под Империусом…       Вот. Черт.       У Гермионы внезапно возникло скверное предчувствие насчет тех скверных предчувствий, которые одолевали ее всю ночь, а именно — что они сбываются: Малфой придумал повод. Он не замедлил подтвердить ее опасения:       — По-моему, это очередная твоя акция протеста. То ты устраиваешь голодовку, то отказываешься лечиться, а теперь вздумала ходить грязной, — и снова ухмыльнулся: — Хотя прекрасно знаешь, к чему приводит такое поведение.       Рано, рано она восхитилась. По всей видимости, она не отпугнуть его хотела, а таким хитрым образом спровоцировать на ответные действия. Абсолютно непрошибаемый псих.       — Малфой, никакой это не протест — я помоюсь, — заверила Гермиона со всей вежливостью, которую сумела из себя выжать. — И я бы сделала это до твоего визита, если бы ты уведомил о нем хотя бы за десять минут. Видишь ли, без часов довольно сложно привести себя в порядок вовремя.       — О, полагаю, в таких условиях это сделать довольно сложно в принципе, — соревнуясь с ней в учтивости тона, он указал на примитивный умывальник. — Но не волнуйся — я обо всём позабочусь.       — Не нужно ни о чем…       — Ты пока завтракай, а я скоро вернусь! — мерзавец уже бодро отступал к выходу.       — Мне всего хватает! Эй!       Гермиона в отчаянии уставилась на закрывшуюся за ним дверь.       «Ну… зато он не обнаружил лаз».       И какой ей толк от лаза, если она будет торчать в доме?! Что означала его фраза про условия? Придурок решил воспользоваться этим идиотским предлогом, чтобы ее переселить? Господи, только не сейчас — в шаге от свободы! Она этого просто не переживет.       В ожидании Малфоя Гермиона металась по погребу, порываясь то докопать туннель и выбраться на волю, то вымыться и постирать одежду, продемонстрировав тем самым, что вполне способна приводить себя в порядок и в этих условиях. Но из-за его обещания скоро вернуться так и не отважилась ни разобрать дыру в стене, ни раздеться.       Под конец вспомнила о завтраке — и скормила Ведру. В желудке острым куском льда застрял страх, и ничего другого там не поместилось бы, а сегодня к тому же была овсянка. В каше Гермионе тоже виделось дурное предзнаменование.       О приближении грозы возвестил раскат грома. А вернее, гулкий удар чего-то металлического о дальнюю дверь. Потом появился сам Малфой с переброшенным через плечо банным полотенцем в полосочку, причем вошел он боком — левитируя за собой медную ванну без ножек. Гермиона в немом ошеломлении проводила взглядом эту процессию до центра погреба, где Малфой, дирижируя палочкой, установил ванну точно напротив и параллельно кровати — высокой задней стенкой в противоположную от выхода сторону.       Повеяло ароматом яблок — от пышной пены. В ней что-то желтело, и Гермиона не слишком удивилась бы, плавай там резиновая уточка, но, подойдя ближе, разглядела мочалку. Отрешенно выудила ее и сдавила в пальцах, чувствуя, как стекает по коже горячая вода — и так же растекается понемногу лед в животе, превращаясь в привычную лужицу на дне желудка.       — Это и есть твой подарок?       «Подарок для него самого».       Да, Малфой наверняка планировал получить награду за свою заботу — он не выказывал ни малейшего желания покинуть погреб. Но главное, что его не покидала она. Всё остальное можно пережить.       — Обижаешь, — Малфой с укором качнул головой. — Я никогда не делаю таких дешевых подарков.       Чудно — значит, он готовит ей еще что-то.       — Так ты же на мели.       — У тебя отвратительная привычка считать чужие деньги, Грейнджер. — Видимо, в отместку за бестактное напоминание о финансовых затруднениях он так же бестактно напомнил: — Ты собиралась помыться, — и кивнул на ванну. — Вода остывает.       — Тут дует, — она разжала пальцы, давая мочалке шлепнуться обратно в пену. — Ты не мог бы закрыть дверь? С той стороны.       Малфой с усмешкой повел палочкой, и Гермиона вздрогнула от стука захлопнувшейся створки.       — Так лучше?       Ничуть.       — И какая у тебя уважительная причина для присутствия при таком интимном процессе? — бесстрастно осведомилась она. — Боишься, что я нечаянно утону?       Он щелкнул пальцами.       — Точно. Ты же такая неуклюжая — еще поскользнешься и упадешь. Да я себе места от беспокойства не найду!       Место он себе сразу же нашел — на кровати, куда и направился уверенным небрежным шагом.       «Уже пора посылать его к черту?»       Ну нет, больше она ему с поиском «уважительных» причин для его подлых действий помогать не станет. Взбунтоваться сейчас — все равно что нарочно напроситься на Империус. А пока она слушается, негодяю не так-то легко будет придумать предлог. Пусть даже самый идиотский.       Гермиона тоже шагнула к кровати под заинтригованным взглядом уже усевшегося Малфоя.       — Грейнджер, не хочу показаться грубым, но ты все еще не очень приятно пахнешь, так что…       — Полотенце, — проронила она, остановившись и протянув руку.       Он снял то с плеча, как будто собираясь передать, но вместо этого положил рядом с собой и хозяйски прижал сверху лапой.       — Ты же его испачкаешь. Потом дам.       — Ну разумеется, — она быстро сдернула со спинки кровати свою мантию и отступила с добычей назад, пока не отобрали.       Малфой и правда рефлекторно вскинул руку, чтобы воспрепятствовать, но, не успев, великодушно махнул: мол, забирай.       — Не понимаю, зачем она тебе сейчас.       — Увидишь, — буркнула Гермиона.       А точнее, ничегошеньки не увидит. Такому легковозбудимому субъекту категорически противопоказано глазеть на голое женское тело. Она могла не бунтовать, но это вовсе не значило полностью отказаться от сопротивления.       Отойдя подальше и встав к Малфою спиной, Гермиона завернулась в мантию на манер полотенца — раскрывающейся частью вбок, завязала рукава справа над грудью и застегнула пару пуговиц, чтобы края не распахивались. Затем потихоньку вытащила наружу кофту и сняла. Мантия после этого предприняла попытку сползти с не самой выдающейся груди, но Гермиона пресекла ее, перевязав узел потуже.       Разулась и стянула носки, ухватившись за ванну. Выпрямилась, просунула руку под мантию — и невольно вспыхнула, отчетливо ощущая на себе взгляд Малфоя. Пусть он и не видел ее тела, но следил за движениями, читая по ним, как она расстегивает ширинку и стаскивает джинсы по бедрам — сначала по одному, потом по второму. Смотрел, как нагибается, спуская их вниз. И знал, что под ними ничего нет.       Но, по крайней мере, не влезал с комментариями — только предупредительно навел чары тепла.       Не будь здесь докучливого зрителя, Гермиона одежду постирала бы, но сейчас меньше всего хотела затягивать представление, так что просто почистила всё в Ведре. Потом пристроила на нем мыльницу и кружку справа от ванны и обошла ее, тщетно стараясь не обращать внимания на черный силуэт, вальяжно рассевшийся всего в полутора ярдах от нее. Держась к нему надежно завернутым в ткань левым боком, отвела край мантии в сторону, чтобы скрыть колено, и перекинула ногу через медный бортик.       И тут Малфой все же влез с комментарием:       — Это такой магловский способ купания?       Это такой способ купания при озабоченных козлах.       — Угадал, — Гермиона осторожно перенесла в ванну и левую ногу.       — Яркое доказательство их отсталости — лично мне очевидно, что, намокнув, ткань прилипнет к тебе и будет мешать.       — Единственное, что ко мне прилипло и мешает… — она обернулась и проглотила окончание реплики, увидев его загоревшийся взгляд и направленную на нее палочку.       Малфой подался вперед, натянув доброжелательную маску.       — Ты же собиралась сказать «мантия», да? Сама снимешь или помочь?       «Этот предлог он придумал довольно легко».       Ничего, они еще повоюют.       Гермиона упрямо стиснула губы, повернулась к Малфою и взялась за пуговицу у бедра, со злости чуть не оторвав ее. Глубоко вздохнув, вторую расстегнула уже аккуратнее и так же аккуратно развязала узел из рукавов, но не отпустила край у груди и перехватила второй. После чего расправила мантию перед собой. Малфоя, впрочем, не слишком расстроила эта импровизированная ширма — гад улыбался. Удостоверившись, что ему точно ничего не будет видно, Гермиона крепче вцепилась в ткань на случай, если подлец задумал выдернуть ее заклинанием, развернулась, удерживая руки с мантией в прежнем положении, и опустилась на корточки.       В этой крайне неловкой позе — вполоборота, с воздетым между нею и Малфоем «знаменем» — она нерешительно замерла: как-то не хотелось заваливаться на жесткое дно без помощи рук — натерпевшийся копчик ей этого не простит. И Малфой заодно порадуется предсказанному им неуклюжему падению. Поколебавшись, Гермиона накрылась мантией с головой, покачнулась, чуть все-таки не свалившись, но зато освободила руки и смогла сесть без новых травм, если не считать слегка пострадавшей гордости: с кровати доносились приглушенные хрюкающие звуки.       — Ты прелесть, Грейнджер.       Тихо скрежетнув зубами, она откинулась назад, приподняла мантию и отбросила на бортик за головой, убедившись, что всё прелестное спрятано под густой пеной.       — Вода не слишком горячая? — не унимался Малфой. — Ты такая красная.       Гермиона покраснела еще больше, запоздало сообразив, что, наверное, гораздо удобнее было бы лечь в эту горячую воду прямо в мантии и только потом снять. Ну, едва ли можно винить ее бедный мозг за некоторую заторможенность — он очень давно не отдыхал. Если бы не Малфой, она бы уже десятый сон смотрела.       Отгородившись волосами, Гермиона сомкнула веки и попробовала хоть немного расслабиться. Куда там. В другое время эта ванна могла бы подлечить ноющие мышцы и взвинченные нервы, придать сил после изнурительной ночи — после изнурительных пяти дней, — но сейчас служила лишь орудием пыток.       «Под Империусом расслабиться будет легче».       Кто этот вражеский лазутчик и где ее внутренний голос?       «Ты же понимаешь, что Малфой не уйдет, насладившись шоу. Он готовит тебя к употреблению — а вернее, ты сама себя готовишь, устраивая гаду дополнительное развлечение».       Но для «употребления» ему по-прежнему нужен повод. Не может же он наказать ее за послушание!       «Зато может расценить его как разрешение зайти еще дальше — за пределы разумного ты ему выйти уже позволила».       Взбунтуется — нарвется, не будет бунтовать — тоже нарвется? Если так рассуждать, Малфой расценит как разрешение всё, что бы она ни сделала.       «Не всё, да только сделать ты этого не хочешь».       А ведь когда-то именно этот голос подстрекал ее, уговаривая не просить.       «Сравнила! Тогда реальная опасность не угрожала — со скалы он бы тебя не сбросил».       Но насколько же проще тогда было попросить. Может, произнеси она это слово в тот, самый первый раз, всё сложилось бы иначе. Теперь же оно так распухло внутри от молчания и всего сотворенного Малфоем, что его уже почти невозможно вытолкнуть наружу. Особенно сегодня, когда осталось продержаться так недолго. По мере приближения часа побега Гермионе всё отчаяннее хотелось выполнить своё безрассудное обещание: мысль, что подонок так и не услышит ее мольбы, приятно грела душу и проливалась бадьяном на израненную гордость.       «Бадьяна потребуется много, если ты намерена добровольно воплощать эротические фантазии этого подонка».       Ну, ничего эротичного в ее купании не будет.       Скрипнули пружины, и Гермиона приоткрыла глаза: Малфой перебрался на место с лучшим обзором — к изножью кровати. Приткнув подушку в углу между спинкой и стеной, уселся наискосок, вольготно вытянув ноги перед собой и закинув одну на другую. Вот кто никаких проблем с расслаблением не испытывал. Но напрасно он настраивается на долгое медитативное созерцание.       Следя за тем, чтобы из пены не показалось лишнего, Гермиона схватила мочалку и взяла с Ведра мыло. Быстро натерла руки, шею и плечи и спустила мочалку ниже, продолжив натираться уже под водой. Малфой, против ожидания, не встрял с замечанием, что так она нормально не помоется и ей следует подняться, но сел прямее и так пристально смотрел в том направлении, где двигалась ее рука, будто мог проникнуть взглядом сквозь слой пены.       Чувствуя, как пылает лицо, Гермиона поскорее расправилась со всеми подводными зонами, еще раз намылила мочалку и подтянула к себе колено — чтобы не обнажать грудь, наклоняясь вперед. Уж лучше голые ноги. Мочалкой она водила яростно, не допуская возбуждающе плавных движений, но Малфой все равно пялился. Она решила его немного отвлечь:       — У тебя не найдется пемзы? Натоптыши на пятках оттереть.       Вообще-то ступни она хорошенько обработала, когда гостила в «Ракушке», и пока не успела натоптать ни одной скромной мозоли, но не будет же он проверять. Покосившись на его несколько скисшую физиономию, Гермиона чуть не улыбнулась — как же она скучала по его брезгливости!       — Что, нет? Ну хоть скрабом поделишься? Я вся шелушусь, — она страстно почесалась, но на этот раз Малфой проявил стойкость и даже не поморщился.       — Самому пригодится, — он многозначительно воззрился на нее, и Гермиона еще яростнее сжала мочалку, вспомнив, для чего ему якобы нужен этот скраб.       — Тебе уже ничем не отмыться, — прошептала она, но достаточно тихо, чтобы он мог сделать вид, будто не расслышал, и переключила все внимание и ярость на вторую ногу. — Ножницы тоже не дашь — ногти обрезать?       Вопрос был скорее риторическим, однако Малфой неожиданно пошел навстречу — но, к сожалению, не пошел при этом вон из погреба, даже с кровати не встал: приманил к себе железную кружку, трансфигурировал в ножницы и с любезной миной отлевитировал к Гермионе.       — Ух ты, — флегматично оценила она щедрый жест и отложила мочалку. — Спасибо.       — О, не стоит благодарности!       Нельзя не согласиться — ничего из этого благодарности не стоило. Вероятно, Малфой заботился о том, чтобы «лохматая кошка» не выцарапала ему глаза. Но как бы то ни было, ей повезло, что он пока не заметил состояния ее рук и не понял, чем она тут занималась на самом деле. Обстричь улики не повредит, тем более что это зрелище точно не назовёшь эротичным.       В какие еще подробности личной гигиены посвятить этого любителя подглядывать?       «Небритые подмышки и ноги сейчас пришлись бы кстати».       Гермиона мысленно вздохнула. Если пятки с мифическими натоптышами Малфой не исследовал, то в гладкости кожи выше ступней не раз имел возможность убедиться.       Флер твердо верила, что лучший способ преодолеть физическое и эмоциональное потрясение — навести красоту. И потому, как только Гермиона немного оправилась после допроса Беллатрисы, загнала ее в ванную с таким количеством волшебных косметических средств, что она почувствовала себя безнадежной дурнушкой — и из духа противоречия почти ничего не испробовала. Почти. На чудо-креме, обещавшем надолго избавить от возни с бритвой, Гермиона сломалась — практичность и страсть к экспериментам взяли верх.       Кто ж знал, что результатами будет любоваться Малфой. У судьбы паршивое чувство юмора. Вдруг бы он вообще к ней не сунулся, окажись она чересчур неухоженной на его вкус?       «Я тебя умоляю — этого гурмана даже рвота не смутила».       И то правда. К тому же не факт, что он счел бы эту процедуру отталкивающей. Он же двинутый. Чего доброго, сам велел бы побриться — под его бдительным надзором, чтоб она случайно не перерезала бедренную артерию и не истекла кровью.       Гермиона зажмурилась на секунду, представив эту сцену, побыстрее закончила с ногтями на руках и приступила к педикюру: подтащила ступню к себе, согнув и чуть вывернув колено, и щелкала ножницами с таким рвением, что кусочки ногтей стреляли во все стороны. После того как один чуть не долетел до Малфоя, тот наконец решительно встал с кровати. Увы, не для того, чтобы спастись бегством: перед уходом обычно не снимают мантию. Угрюмо сосредоточившись на своем занятии, Гермиона не смотрела на него, но краем глаза видела, что без мантии его силуэт остался таким же черным.        «Выбрал сегодня менее маркую рубашку, зная, что может испачкаться».       Или забрызгаться… Когда он неторопливо приблизился к ванне, поневоле пришлось на него взглянуть: Малфой демонстративно закатал рукава — правда, у левого подвернул только манжет, видимо предпочитая скорее намочить его, чем открыть Темную метку, — выловил мочалку и медленно растянул губы в нехорошей улыбке. Злобный мстительный змеёныш.       — Потереть тебе спинку?       — Нет, — Гермиона опустила ногу в воду, инстинктивно крепче сжав ножницы.       Он насмешливо глянул на ее грозное оружие.       — Что ты хочешь ими сделать, золотце?       — Отрезать тебе что-нибудь.       Она это вслух сказала, да?       — Ауч, — с шутливым испугом впечатлился Малфой. — Как неразумно с моей стороны давать тебе острые предметы, — и поднял палочку.       Гермиона мгновенно напряглась, проклиная свой длинный язык, но прозвучало всего лишь отменяющее заклинание. Она хмыкнула, поставив на Ведро вновь обретенную кружку.       — Недолго же ты играл в крутого парня без палочки. Сегодня с ней прямо не разлучаешься.       Его глаза предостерегающе сузились, однако голос ни на йоту не утратил добродушия:       — Весьма несправедливый упрек, если учесть, что колдую я для тебя.       Он подошел и, перед тем как взять из мыльницы мыло, все-таки разлучился с палочкой, положив рядом.       Гермиона наградила ту мрачным взглядом, отодвинулась, насколько позволяла ванна, и для верности прижала правую руку к груди: удерживаясь от искушения и заодно прикрываясь — в непосредственной близости от Малфоя пена уже не казалась достаточно густой.       — Ну да, что бы я без тебя делала, — пробормотала она, с трудом отведя глаза от палочки. Потребовалась бы всего секунда, но если не успеет — следующее заклинание вряд ли будет таким же безобидным, как предыдущее. А вероятность успеть стремилась к нулю: Малфой отнюдь не по рассеянности оставил на Ведре эту приманку и несомненно был начеку, несмотря на внешнюю расслабленность.       — Спрашиваю себя о том же, — он согласно покивал, игнорируя сарказм. — Я хочу сказать, ты собиралась мыться в мантии, Грейнджер. Тебя приходится учить элементарным вещам.       Вернув мыло на место, Малфой переложил мочалку в левую руку, опустился рядом с ванной на одно колено и выжидательно уставился, а когда Гермиона никак не отреагировала, сокрушенно вздохнул:       — И вот тому пример. Тебе надо сесть и наклониться вперед, — пояснил он как маленькой.       «Все еще не пора посылать к черту, да?»       В сущности, намыливание спины не страшнее натирания мазью. Переживет.       Все так же прикрываясь правой рукой, она вцепилась левой в бортик, приподнялась и напряженно застыла.       — Умница, — Малфой всерьез испытывал ее терпение, но Гермиона держалась.       Держалась она, и когда он убирал ее волосы, перекидывая через плечо, но когда взялся за это плечо, наклоняя ее дальше вперед, сознание и тело молнией прошило воспоминание о первой ночи. Гермиона судорожно дернулась, сбрасывая его ладонь, и наклонилась сама. Притянула к себе колени и обхватила ноги руками, впившись пальцами под водой.       Малфой выждал немного, будто давая ощетинившемуся зверьку время успокоиться, прежде чем снова попробовать его погладить, и теперь положил ладонь ей на бок. На сей раз Гермиона не дернулась — хотя никакой надобности в этой лапе у нее на ребрах не было, — лишь поинтересовалась безразличным тоном:       — Ты в курсе, что у тебя ужасно холодные руки? Явно какие-то проблемы с кровообращением.       — Зато в других местах с кровообращением всё хорошо, — доверительно поделился он и принялся елозить мочалкой ей по лопаткам.       Гермиона притихла. Но не надолго.       — Ты, наверное, в детстве мечтал о куклах — раздевать их, играть в целителя, купать, — а тебе дарили только игрушки для мальчиков. Ну, что там дарят мелким волшебникам, помимо мё…       Тут Малфой внаглую провел пальцами по краю ее груди, ласково подсказав:       — Всё, что они захотят.       — То-то ты так плохо понимаешь слово «нет», — она сделала движение в сторону Ведра, и наглая лапа живо покинула ее ребра, чтобы сцапать палочку. А Гермиона невозмутимо взяла кружку, зачерпнула воды и плеснула через плечо — Малфой со смешком отдернул и вторую руку, бросив мочалку. — Спина уже вполне чистая, спасибо. Мне еще голову мыть.       «Так ты его только раззадоришь. Ему же явно нравится эта игра».       А как не раззадорит? Если все предложения внутреннего советчика сводились к тому, чтобы напроситься на Империус или умолять эту сволочь, то он мог бы и заткнуться. Толку от таких советов. Сдаться она всегда успеет, а пока игра длится, остается шанс выиграть — пусть крохотный, но шанс.       Малфой поднялся, отряхивая брюки, и Гермиона полила из кружки волосы. Потом рассудила, что быстрее смочит всю копну, погрузившись под воду, и окунулась, а когда вынырнула, ее ждало неприятное открытие: защитный слой пены исчез. Под выразительное молчание внутреннего голоса она поспешно пересела вплотную к задней стенке, снова обняла колени и вскинула гневный взгляд на Малфоя: тот стоял напротив, взирая на нее сверху вниз с лукавым блеском в глазах.       — Вода была слишком грязной, — он попробовал напустить на себя простодушный вид — без особого успеха.       — О, спасибо еще раз.       — Всегда пожалуйста!       Все время, пока она, сжавшись в комок, хмуро намыливала волосы и отмывала замечательно чистой водой, услужливый мерзавец действовал ей на нервы, прогуливаясь вокруг, словно черный гриф, нарезающий круги над будущим обедом, а едва Гермиона отставила кружку — тут же очутился рядом с палочкой наготове.       — Надо высушить — голову застудишь.       — У меня есть фен, — сообщила она, без церемоний смахнув с Ведра только что поставленную туда кружку и мыльницу.       — Фен? — повторил он незнакомое слово. — Хм-м, ты же не собираешься надеть… Ну конечно собираешься.       Собрав мокрые волосы в хвост, Гермиона сначала засунула в Ведро его, а затем действительно надела то, как шляпу. Сняла и встряхнула распушившимися кудряшками.       — Невероятно, но, кажется, их стало еще больше, — подивился Малфой, поймав одну.       Гермиона резко мотнула головой.       — Можешь уже дать мне полотенце — не испачкаю.       — Дам, когда вылезешь, а то…       — …намочу? — догадалась она.       — Именно! — сверкнув зубами в нахальной улыбке, он отлучился к кровати.       Гермиона воспользовалась этим моментом, чтобы стянуть из-за спины изрядно повлажневшую мантию и запихнуть в Ведро.       — И что это ты делаешь? — полюбопытствовал Малфой, заботливо расстилая около ванны покрывало в качестве коврика. Полотенце он снова закинул на плечо.       — Сушу свой банный халат, — она вынула свернутую мантию и поставила Ведро на землю.       Малфой фыркнул, но запрещать надевать «халат» не стал и терпеливо смотрел, как она мучается и изворачивается, стараясь не окунуть мантию в воду и при этом не показать ничего интересного.       Сначала Гермиона перебросила полы через задний бортик и кое-как всунула руки в рукава, потом разложила мантию вокруг себя — на боковых бортиках и коленях — и застегнула пуговицы примерно до середины: достаточно, чтобы прикрыть всё важное, когда встанет. Сжала края одной рукой, второй взялась за бортик и неловко поднялась на ноги, одновременно одергивая мантию спереди — и быстро одернула сзади. Затем подобрала полы и уже приготовилась вылезать, но тут из-под ног ушло дно.       Сдавленный крик потонул в громком всплеске. Вода несколько смягчила падение, так что Гермиона почти не ушиблась, но не то чтобы это сильно ее утешило. С таким трудом надетая мантия практически полностью промокла.       — Ай, вот так и знал, что поскользнешься, — посетовал Малфой, даже не опустив палочку после своей любимой невербальной Подножки. Глаза шкодливого поганца смеялись.       Закипая от ярости, она ухватилась за бортики и снова поднялась — чуть медленнее из-за потяжелевшей ткани, облепившей все тело ниже груди. Внутренняя заноза по-прежнему красноречиво молчала, но зато Малфой не затыкался:       — Правда же намокшая мантия мешает?       Вместо ответа Гермиона скрутила полы, выжимая, и проворно перебралась через бортик, пока ее опять не уронили.       — А теперь…       — Теперь, — перебила она, сдерживая злость, — когда я вылезла из этой чрезвычайно опасной ванны, ты можешь уйти.       Она потянула полотенце с его плеча и отступила в сторону, но он перехватил второй край, шагнул ближе и возразил бархатным голосом:       — Не раньше, чем ты вылезешь из этой чрезвычайно опасной мантии.       В перетягивание полотенца Гермиона играть не собиралась и разжала пальцы.       — Малфой, я была паинькой, — она аккуратно обошла его, заметив, что оказалась между ним и кроватью.       — Ну, это некоторое преувеличение, — усмехнулся он, разворачиваясь и провожая ее глазами. — И для кого я постелил покрывало? Куда ты потопала по земле…       Подальше от него она потопала.       — О, не придирайся, — тихо проговорила Гермиона, пятясь. — Я вела себя примерно: не дралась, не грубила, слушалась.       — Признаю, определенный прогресс есть, — он мягко ступил с покрывала следом за ней. — И к чему же ты клонишь?       В догонялки она тем более играть не собиралась, так что остановилась.       — К твоим правилам. Если я хорошо себя веду — ты меня не трогаешь. Всё верно?       Малфой чуть сощурился, тоже останавливаясь.       — Верно. Но я тебя и не трогал. — Гермиона молча смотрела на него, пока он не закатил глаза, передразнив: — Не придирайся. Это не считается.       — Заставлять меня раздеваться тебе на потеху — тоже не считается?       Ей до чертиков надоел этот спектакль, однако Малфой еще не устал прикидываться и озадаченно сдвинул брови:       — При чем здесь потеха? Мантия насквозь мокрая — ты же заболеешь. И, заметь, я ничего тебе не приказываю, — вспомнив, что не дрессирует, а приручает, он убрал палочку в карман. — Вот, никаких угроз.       Ага, кроме одной долговязой и белобрысой.       — Если ты печешься только о моем благополучии, то чего же проще? Выйди — и я переоденусь, — Гермиона махнула на дверь позади себя и опередила возражения уже открывшего рот Малфоя: — А, понимаю, тебе надо убедиться? Я же чокнутая, со мной ни в чем нельзя быть уверенным. Ну так зайди через пять минут и проверь, — она выдавила милую улыбку. — Здорово я придумала?       — Не очень, — состроил он капризную гримасу. — Не хочу мотаться туда-сюда. Но раз уж ты так стесняешься, у меня встречное предложение: давай я подержу полотенце, и ты разденешься за ним.       Он с веселым видом расправил широкое полотенце перед собой, явно пародируя ее, и Гермиона почувствовала жар в щеках — до чего же нелепо она выглядела, прячась за мантией.       — То есть ты предлагаешь мне раздеваться не только перед тобой, но еще и рядом? Спасибо, что-то не хочется.       — Не бойся, — поддразнил Малфой. — Я тебя и пальцем не трону.       У неё вырвался сухой смешок.       — Честное слизеринское?       — Даже подсматривать не буду, — он закрыл глаза в доказательство серьезности своих слов и приглашающе встряхнул полосатой «занавеской». — Ну же, Грейнджер, где твоя гриффиндорская храбрость?       Гермиона скользнула взглядом по ванне за ним. Если бы этот паяц стоял немного левее…       — Когда я сниму мантию, ты наконец отдашь мне чертово полотенце?       Малфой кивнул:       — Отдам.       — И потом ты уйдешь.       — И потом я уйду.       — Ладно, — хмыкнула она, настороженно приближаясь.       «"Потом" — понятие растяжимое», — не вытерпел внутренний пессимист.       Прямо обидно, что часть собственного сознания считает ее настолько доверчивой клушей. Разумеется, Гермиона понимала, что Малфой вряд ли оставит ее в покое после того, как она покорно разденется практически у него в лапах. Но он очень не любил принимать на себя ответственность и, похоже, еще надеялся, что Гермиона все-таки напросится. В прошлый раз она на приманку не клюнула, и он расставил силки хитрее: руки заняты полотенцем, глаза закрыты, палочка соблазнительно высовывается из кармана. Бери — не хочу.       Гермиона сглотнула и подняла взгляд к его лицу: веки плотно сомкнуты — может, и не подсматривает. Но наверняка чутко улавливает каждый звук: в тишине, заполнившей тесное пространство между ними, даже дыхание казалось слишком громким. Молчание сковывало, создавая ощущение интимности происходящего, но Гермиона не представляла, что сказать. Деревянными пальцами она расстегнула пуговицы, высвободилась из рукавов — и увидела, как дрогнули ноздри Малфоя, когда мантия с влажным шорохом сползла на пол.       Отпихнув ее ногой, Гермиона прочистила горло и подергала полотенце. Малфой покладисто его отпустил, и она с облегчением прижала к себе махровую ткань, но через секунду от этого облегчения не осталось и следа: гад распахнул глаза и смерил ее расчетливым взглядом, определенно что-то затевая.       — Можешь уходить, — она медленно отступила влево, прижимая полотенце одной рукой, а вторую завела за спину, подцепляя сбоку другой край.       — Но ты еще мокрая, — вкрадчиво сказал Малфой, шагнув в ту же сторону. Вежливо дождался, пока Гермиона обернет полотенце вокруг тела, — и сцапал ее за бедра. — Я помогу тебе вытереться.       Она даже пикнуть не успела, парализованная на мгновение такой откровенной наглостью. Впрочем, дар речи к ней быстро вернулся — вместе с заново вспыхнувшим гневом.       — И пальцем не тронешь, да? — процедила она, выворачиваясь из лап, которые уже вовсю её ощупывали.       — Я трогаю только полотенце, — ох, он, наверное, считал себя таким умным. — Не вертись.       Вертелась Гермиона, потому что не могла бороться с его лапами иначе: руками она придерживала ткань на груди, не давая сорвать — и сорваться себе самой, съездив ему по морде или потянувшись за палочкой, чего он, очевидно, и добивался. К сожалению, понимание того, что негодяй выводит ее намеренно, ничуть не охлаждало бурлящую внутри злость, а та мешала сохранять трезвый рассудок и найти какой-нибудь благоразумный выход из этого унизительного положения.       В последний раз ее так вытирали, когда ей было лет пять. Да и не сказать, чтобы именно так.       «Вытерев» ей спину, сукин сын переместил обе пятерни ниже и одновременно шагнул вплотную к ней — так, что она очень хорошо прочувствовала, насколько велико его нежелание уходить. Гермиона взглянула на ванну поверх его плеча — сейчас они стояли там, где нужно, но надо было хоть немного отойти от него.       Уперевшись рукой ему в грудь, она отодвинулась и прошипела:       — Спасибо, я уже сухая.       — Точно сухая? — выдохнул он.       А потом перенес правую лапу вперед и прижал между ее бедер.       «Ну теперь-то?..»       Да, теперь посылать пора.       Более не сдерживаясь, Гермиона взялась за его плечо и двинула коленом вверх. По самому дорогому опять промазала — придурок увернулся, но зато выпустил, и она отпрянула, поправляя полотенце.       Малфой раскраснелся и тяжело дышал, а потемневшие глаза искрились так, словно Рождество пришло на полгода раньше.       — А вот это уже плохое поведение, Грейнджер.       Она отставила ногу назад.       — Нет, вот это плохое, — и ринулась к нему, толкая и врезаясь всем телом.       Он вскинул руки, обхватывая ее, и отступил на шаг в поисках равновесия, но, когда наткнулся на стенку ванны, наоборот, его потерял — и они вместе грохнулись вниз с очередным громким всплеском.