В гляделки с бездной

      На предыдущий выход смотреть было больно, так что, когда перестала кружиться голова, Гермиона завалила яму и сложила на место камни. А вот образ открытых ворот её больше не преследовал. Теперь она с содроганием представляла, что́ могло произойти, удайся ей благополучно сбежать до возвращения Малфоя. Перед глазами стояло его сияющее торжеством лицо. Как быстро торжество сменилось бы яростью, если бы после всех грандиозных подвигов он обнаружил пустой погреб и не сумел поймать беглянку? Не перед кем похваляться своей гениальностью, некого сажать на цепь... а руки жжет с таким трудом добытый «подарок», ставший для него совершенно бесполезным.       Гермиона ощутила на себе, на что способен Малфой в припадке бешенства, и не слишком рассчитывала на его здравомыслие, а тем более человеколюбие в такой момент. О, потом, остыв, он, может, и раскаялся бы в содеянном — точно так же как тогда, когда чуть не задушил её, вот только последствия из-за выданного Пожирателям адреса уже не исправишь с помощью мази от синяков.       Прямо сейчас Гермиона могла бы беспечно наслаждаться свободой, даже не подозревая, какая угроза нависла над мамой и папой. Её дурость, вполне возможно, спасла им жизнь — это несколько примиряло с действительностью и делало менее болезненными воспоминания о неудаче. Довольный победой Малфой определенно был безопаснее для мира в целом… хотя за своё нецелое ухо он на ней еще непременно отыграется. Но уж лучше на ней, чем на её родителях.       С местью он, правда, пока не спешил — видимо, боялся, как бы в процессе Гермиону опять на него не вырвало. Поэтому принёс ей очередную порцию своей незаменимой мази — на кусочке пергамента, банку он, как и обещал, больше ей в руки не давал. Гермиона, впрочем, не стала бы снова выбрасывать лекарство в Ведро, и шишку свою безропотно намазала — ей сейчас нужна была здоровая голова. Да, Ведро щедрый благодетель тоже принёс. Практически швырнул, сурово велев убрать за собой, — вероятно, таким образом старался сгладить впечатление от того, что, по сути, выполнил её желание, не дождавшись просьбы. Хорошо еще, не взял за шкирку и не ткнул носом в лужицу, вопрошая «Кто это сделал?!»       С тех пор прошло уже несколько часов — шишка заметно уменьшилась и головная боль вместе с ней, — но Малфой больше не наведывался. Отсыпался, поди, после трудов неправедных. Сама Гермиона ложиться спать не рисковала: она где-то слышала, что, уснув с сотрясением мозга, можно впасть в кому, и не собиралась так облегчать Малфою жизнь.       Выудив из-под подушки осколок стекла, она присела на пол рядом с заложенным туннелем и принялась царапать на стене черточки. Впервые за всё время заточения Гермиона чувствовала себя настоящей узницей и отметки ставила соответствующие — чтобы не потерять окончательно связь с реальностью, с миром за этими стенами, где щипали траву овцы, щебетали птицы и дул свежий морской ветер, которым она даже толком не подышала. С миром, где ждали её Гарри и Рон.       В последний раз она видела их вечером 1 мая, а в погребе этом очутилась ночью… Гермиона решила считать дни заключения со 2-го числа, с начала её оставшихся теперь в прошлом подкопов — и нападений на Малфоя. Ей будет этого не хватать.       Итак, первая черта — день нападения на него с ложкой и подкопа под дверью. Вторая — день отвоевывания палочки под Империусом, подкопа под стену и первого вынутого камня. Третья — день избиения Малфоя Ведром... Четвертая — в этот день Гермиона Малфоя не трогала, зато закончила вытаскивать камни.       Она процарапала линию, перечеркивая первые четыре: пятая черта — день купания Малфоя в ванне. И наконец шестая — день неудавшегося побега и да, конечно же, стрельбы в Малфоя из револьвера. Сегодня. 7 мая.       Она провела здесь меньше недели, но успела немало, верно? Малфой точно высоко оценил её старания.       Гермиона не думала, что он ненавидел её раньше — ненавидят равных себе, а она была всего-навсего маглорожденной зазнайкой, раздражающей букашкой, которую он и замечал-то лишь потому, что она вечно крутилась около Гарри. Но на несколько долгих дней эта букашка оказалась под микроскопом его безраздельного внимания и, похоже, изрядно увеличилась в размерах. Как бы самого Гарри не потеснила на малфоевском пьедестале врагов. Чтобы поставить на место тех, кого просто презирают, считая грязью под своими дорогими ботинками, не отправляются на другой конец земного шара.       Что ж, Гермиона на своем пьедестале тоже выделит для него ступеньку повыше — ту, которую освободила его умершая тётушка. Не стоило Малфою впутывать сюда её родителей. Прежде она опасалась только за себя, и речь шла даже не об угрозе жизни, а всего лишь об унизительных воспоминаниях, теперь же ставки взлетели до заоблачных высот. Она точно не уйдёт, не позаботившись о том, чтобы подонок никому не причинил вреда.       «У тебя был шанс позаботиться об этом, пристрелив его, а теперь как уйдешь?»       Её кровожадный внутренний голос пребывал в депрессивном настроении. И на то имелись причины. Гермиона уже убедилась в эффективности браслета.       Апартаменты у неё были довольно просторные: где-то семь ярдов в длину и пять с половиной в ширину — одолеваемая жаждой хоть какой-то деятельности, Гермиона измерила погреб шагами, однако прошагать смогла не везде. Там, где заканчивалась длина «поводка», браслет тесно сжимался на лодыжке, так крепко удерживая на месте, словно к нему и правда была пристегнута невидимая цепь. До спальни и уборной, переоборудованной нынче в полноценную ванную, Гермиона доходила свободно, до центральной части дальней стены тоже, а вот укромные углы погреба оказались уже за пределами воображаемой окружности с радиусом в три ярда и десять дюймов. Как и передняя стена — до неё не хватало пары футов, а до двери было еще дальше — она примыкала к боковой стене и фактически находилась в углу. Сделав широкий шаг правой ногой, Гермиона еле-еле смогла достать до дверной ручки и толкнуть створку. На этом прогулку пришлось завершить.       Она пыталась стянуть проклятое украшение, намыливая ступню, но лишь расцарапала себе ногу. Пристраивала край браслета на камне и долбила по нему другим — отбила только косточку щиколотки. В минуту краткого помрачения рассудка Гермиона даже пихала ногу в Ведро — браслет ожидаемо не соизволил исчезнуть, и она бросила пока попытки его снять. Всё равно одно только избавление от «цепи» её не спасет — теперь, когда вариант «просто сбежать» даже не рассматривался.       Сначала надо разобраться с Малфоем, а для этого нужна магия.       «Жаль, что он больше не носит с собой волшебную палочку, да?»       Гермиона не обратила внимания на язвительный голос. Он никогда не давал ей спокойно предаваться унынию и жалеть себя, и она платила ему той же монетой. Потому что останавливаться нельзя. Нельзя просто сесть и размышлять, насколько всё плохо. Если она позволит себе поддаться чувству безысходности, скатиться в эту бездну, — наверх может уже не выкарабкаться. Все эти дни ей помогал держаться лаз, а теперь необходима новая цель. Гермиона решительно встала и придвинула к стене кровать, пряча от глаз неровный участок каменной кладки и свой тюремный календарь.       Как получить волшебную палочку, она еще придумает, а пока будет работать с тем, что у неё уже есть. Её магия не в палочке чертовой Беллатрисы Лестрейндж, её магия здесь, в ней, в её крови, и никакому Малфою у неё этого не отнять. Хотя, видит Бог, она сама как будто позабыла, кем является.       Гермиона вспомнила, как Гарри рассказывал ей о попытке Рона аппарировать из подвала Малфоев без палочки. Вспомнила и свои чувства по этому поводу: к своему стыду сейчас, она списала порыв Рона на волнение. О, её очень грела эта мысль — что греха таить, чертовски приятно, когда от беспокойства за тебя так теряют голову… Хотя на самом деле голову, очевидно, где-то потеряла она. Рон, попав в заточение, повел себя как волшебник — попробовал применить магию. А как повела себя в тех же обстоятельствах самая одаренная ведьма в своем поколении? Правильно — стала рыть подкоп. Ложкой.       «Да отсюда всё равно нельзя аппарировать».       Скорее всего, но она ведь даже не попробовала! Даже не задумалась о такой возможности. Словно, лишившись палочки, мигом превратилась в маглу.       «Малфой был бы счастлив подслушать эту мысль».       Гермиона гордилась своим происхождением. Ей неимоверно повезло родиться в семье маглов, и она была в сто раз богаче узколобого Малфоя, чей кругозор ограничивался лишь одним миром. Перед ней были открыты сокровищницы знаний и достижений обоих… То есть были бы открыты, не сиди она в погребе на привязи. Сейчас ей не оставалось ничего иного, кроме как черпать сокровища внутри себя.       «Только самые великие маги современности способны колдовать без палочки. Причисляешь себя к великим, да?»       Конечно нет, ей же всего восемнадцать — она пока только в начале пути. К величию, да. Между прочим, уже сам этот вредный голос служил доказательством её способностей. Его Гермиона точно создала без помощи палочки.       «В детстве. Обычная стихийная магия».       Обычная стихийная магия, как правило, проявлялась в критических ситуациях. Например, в тот раз, когда четырехлетняя Гермиона упала в пруд, сорвавшись с мостика в парке. Несмотря на давность события, в памяти сохранились вспышки образов: вот она барахтается в воде, вот смотрит на берег — и вот уже сидит на этом берегу, мокрая и испуганная, но невредимая. Плавать маленькая Гермиона еще совсем не умела, небольшой пруд представлялся ей огромным озером — самостоятельно она бы никак не добралась до берега, так что тот выброс магии спас её от утопления. А от чего, спрашивается, спасала внутренняя заноза?       «От одиночества! — фыркнула заноза. — Заметь, даже в четыре годика ты играла одна».       Зато даже в четыре годика она круто колдовала. Если подумать, тогда она как раз аппарировала без палочки — нацелилась взглядом на берег, настойчиво захотела туда попасть...       «…и неспешно крутанулась в воде».       Ну, неважно. В любом случае пытаться аппарировать сейчас бессмысленно — если не антиаппарационные чары, так браслет не выпустит. К тому же перемещение в пространстве даже с палочкой — колдовство чересчур продвинутого уровня, а если уж пробовать силы в беспалочковой магии, то начинать следует с чего-нибудь простого.       Из уроков Биннса Гермиона знала, что колдуны древности тратили намного больше времени и магической энергии на освоение и выполнение заклинаний — даже самых элементарных с точки зрения современных волшебников. Лишь самые выдающиеся чародеи, обладающие мощным магическим потенциалом, творили действительно великие чудеса.       «Те чародеи учились управлять своей магией с раннего детства, а чем дольше волшебник пользуется палочкой, тем меньше у него шансов».       Да, но ей-то, как уже упоминалось, всего восемнадцать. Хотелось надеяться, её магия еще не успела вконец облениться, привыкнув к благам цивилизации в виде такого удобного проводника. Хотя, конечно, вернуться к древнему колдовству после того, как познакомился с волшебной палочкой, было всё равно что перейти к свечному освещению после изобретения электрических ламп... Хм, ладно, не самая удачная аналогия, учитывая реалии магического мира.       Внутренний пессимист с готовностью подкинул другую:       «Всё равно что взять карманный фонарик вместо лазера».       Пожалуй, и правда похоже. Волшебная палочка фокусировала магическую энергию, собирала в пучок, многократно увеличивая её точность и мощь, а ничем не усиленный поток магии давал рассеянный и более слабый «луч».       Однако если лазера под рукой нет, можно засветить врагу в глаз и фонариком… И Гермиона уже знала, какой фонарик попробует зажечь. Её любимое заклинание Синего огня.       Когда-то в лавке Олливандера именно этот, ярко-голубой огонь вырвался из волшебной палочки, едва та оказалась в руке Гермионы. Так палочка поприветствовала её — выбрала, и это был один из самых значимых и счастливых моментов в её жизни — момент, когда Гермиона по-настоящему ощутила себя волшебницей. Позже, в магазине «Флориш и Блоттс», куда пришла за учебниками — но, разумеется, затерялась среди стеллажей на пару часов, опьяненная книжным изобилием вокруг, — она отыскала нужную формулу в толстом гримуаре, посвященном огненной магии, и выучила, хотя это заклинание и не входило в школьную программу. Надо ли говорить, что выполнить его Гермионе удалось с первой же попытки.       Сейчас на такой результат рассчитывать не приходилось, но терпения и упорства ей было не занимать — продырявленная стена тому свидетель.       Гермиона устроилась на полу, скрестив ноги, сосредоточенно уставилась на свою ладонь и четко произнесла формулу. Потом повторила невербально. Попробовала направить магическую энергию указательным пальцем. Активировать щелчком. Просто представить вспыхивающее в ладони пламя. И всё с начала по второму, третьему, десятому разу.       Ни одной синей искорки не мелькнуло, но Гермиона не намеревалась сдаваться. Если Малфой смог без палочки пролезть в её разум — пусть и неглубоко, — то она уж точно сможет разжечь свой фирменный огонёк.       «Легилименция — древнее искусство, волшебники умели проникать в чужие мысли задолго до изобретения палочек».       Разжигание огня — тоже древнее искусство.       «Да, но тебе понадобятся кремень, огниво и трут».       Если не считать этих ехидных замечаний, никакого шевеления магии внутри себя Гермиона пока не улавливала. Выковыривать камни было проще. Пусть лился пот, ломались ногти и сводило мышцы от бесконечных однообразных движений, но зато она видела, как продвигается вперед — малюсенькими шажками, дюйм за дюймом, но продвигается. Сейчас она нащупывала путь в кромешной темноте и даже не знала, ведет ли он куда-нибудь.       Гермиона прикрыла веки, возвращаясь в лавку Олливандера и воссоздавая в памяти то ни с чем не сравнимое ощущение собственной силы — горячее, но не опаляющее, оно вспыхнуло где-то в солнечном сплетении и побежало по венам, устремляясь навстречу волшебной палочке в её руке.       Открыв глаза, она посмотрела на пустую руку — без палочки и огня — и вздохнула. Еще раз.       Время текло медленно, от постоянного мысленного напряжения снова разболелась голова и всё сильнее клонило в сон. Давал о себе знать и голод — за последние два дня Гермиона съела только тот мясной бульон с тостами. Казалось, это было так давно, в прошлой жизни, когда её еще переполняли оптимизм и надежды на скорое вызволение из плена.       А потом переваренный бульон украсил ботинки Малфоя… Может, тот решил к ней сегодня больше не приходить? Вот так жестоко наказать, лишив своего приятного общества? Ну, и еды заодно.       Естественно, стоило только об этом подумать, как хлопнула дверь. Разжигать силой мысли огонь Гермиона пока не умела, зато Малфоя с подносом призывала на раз. Жаль, это не работало в другую сторону.       Она глубоко вдохнула, готовясь встретить гостя с буддийским спокойствием.       Шрам он успел немного подлечить — припухлость сошла. И ухо тоже подлатал, да так, что любо-дорого посмотреть: на местах соединения виднелись неровные швы, а сам приделанный кусок был настолько бескровным на вид, словно Малфой позаимствовал его у трупа. В общем, в профиль он сейчас отчетливо напоминал чудовище Франкенштейна. Наверное, поэтому старался поменьше вертеть головой. И жалел, должно быть, что так коротко подстригся…       — Может, хватит пялиться?       Гермиона перевела глаза с шедевра портняжного искусства на сердитое лицо его обладателя и хлопнула ресницами.       — Я любуюсь. Ты сейчас такой красавчик.       Малфой криво улыбнулся на комплимент и окинул выразительным взглядом её всё так же помятую, всклокоченную и перепачканную в земле персону — с необходимостью скрывать подкоп отпала и необходимость приводить себя в порядок.       — А ты-то какая красотка. Чем занимаешься в грязи на этот раз — вечерней гимнастикой?       Значит, уже вечер.       — Медитацией, — ответила Гермиона, почти не погрешив против истины — концентрация силы мысли для выполнения заклинания без палочки очень походила на эту духовную практику. — Мне же нужно научиться непротивлению злу насилием, — она кротко посмотрела на Малфоя. — Вот и сижу, жду просветления — созерцаю пупок и чищу чакры.       — Может, стоило начать с чистки тела?       Кто о чем, а Малфой о теле. Ну да, чарами-то уже не почистит перед использованием. И Империусом в ванну не загонит.       Гермиона небрежным взмахом руки отмела его предположение.       — Бренная оболочка значения не имеет.       — Ну, пока ты эту оболочку не покинула, полагаю, пища тебе все-таки нужна.       Малфой с усмешкой поставил на пол поднос: на ужин был тыквенный суп — легкое блюдо, в самый раз для выздоравливающей после лихорадки, сотрясения мозга и удушения. Гермиона сглотнула всё еще саднящим горлом. От тарелки поднимались струйки пара, разливая в воздухе необыкновенно аппетитный аромат, а сам празднично-оранжевый суп казался чересчур ярким и жизнерадостным пятном в этом сером погребе. И в этой серой действительности.       Интересно, как Малфой добывал свежие продукты? Отправлял в лавку Ястреба со списком покупок? Или домашнего эльфа. Гермиона, правда, никого в доме не встретила, хотя успела знатно там пошуметь, но, может, домовик жил в чулане под лестницей, куда она не заглядывала? Их небось приучают не показываться господам на глаза, пока не позовут, и бедное существо не то что грохот вешалки или выстрелов — даже землетрясение не заставило бы выбежать… Тут Гермиона несколько непоследовательно задумалась, не досталось ли слуге за то, что ничем не помешал грабительнице, чуть не похитившей дорогой фолиант. Малфой наверняка был жестоким хозяином, и бить домовиков ему никакой кодекс не запрещал, тем более что те били себя сами. Добби точно не вспоминал о молодом мастере Драко с теплотой... Да и как иначе, если тот во всём копировал поведение отца?       Хмуро глядя на тарелку супа, Гермиона сама не заметила, как всерьёз обеспокоилась за судьбу домовика, который, возможно, существовал только в её воображении.       — У тебя тут есть домашний эльф?       — ...Нет.       Она вскинула подозрительный взгляд на чуть замешкавшегося с ответом Малфоя, но на его лице читалось лишь удивление — из-за внезапного вопроса, надо полагать. Хотя мог бы уже и привыкнуть.       Гермиона не понимала, в чем смысл скрывать от неё домовика, если тот всё же существовал в реальности, но Малфой ведь и про филина рассказывать не торопился — видимо, из зловредности характера не хотел утолять её любопытство и делиться какой-либо информацией, важной или нет. Если только она не станет об этом умолять, конечно.       Дом же, как она могла убедиться, явно содержали в чистоте и порядке, да и двор тоже. Представить Малфоя в роли садовника было еще сложнее, чем в роли домохозяйки.       — То есть всё делаешь сам — готовишь, стираешь, убираешь? Ну просто не парень, а мечта.       Малфой кивнул, расширив глаза.       — Я знаю.       — Может, еще и вязать умеешь? — восхитилась Гермиона. — Ну, не только девушек к кроватям.       Он немного помолчал, прищурившись, и риторически заметил мягким голосом:       — Тебя больше привязывать не придется, да, Грейнджер?       Гермиона сделала еще один успокоительный вздох, полная решимости сохранить невозмутимый тон, и так же риторически заметила:       — Думаешь, если девушка не сопротивляется — это не изнасилование, да, Малфой?       Уголок его рта, уже начавшего изгибаться в самодовольной ухмылке, сполз вниз.       — Думаю, мне надоело слушать, как ты талдычишь это слово, — сообщил он и всё тем же мягким голосом велел: — Больше не повторяй.       У Гермионы против воли вырвался недоверчивый смешок. Малфой был неподражаем в своём стремлении отгородиться от ответственности, пусть даже только в собственной голове. Подмывало спросить, будет ли он повторять действие, которое этим словом называется, но ответ она знала и так. А вот ответ на другой вопрос послушать не отказалась бы.       — Или что?       Малфой вздёрнул брови.       — Я смотрю, ты всё же решила проявить характер?       В его тоне звучала скрытая угроза, но скрытой угрозы Гермионе было мало. Утром она никак не прокомментировала его повеление убрать за собой — была слишком оглушена всем, что на неё свалилось, и слишком рада воссоединению с Ведром, чтобы возникать с возражениями или вопросами. Но с тех пор в голове у неё прояснилось.       — А надо бы проявить тебе, — спокойно ответила она. — Ты не сказал, какое наказание меня ждет за нарушение этого твоего запрета. Ты меня отругаешь? Лишишь сладкого? Поставишь в угол? Ах нет, в угол уже не поставишь — длины «цепи» не хватит.       Его брови взлетели еще выше, а в глазах промелькнуло досадливое недоумение.       — Ты утром невнимательно слушала?       Гермиона с холодным любопытством изучала его лицо. Малфой упорно избегал прямого ответа, похоже не горя желанием повторять свою страшную угрозу. Он, должно быть, полагал, что это такое мощное заклятие, которое достаточно произнести один раз и дальше оно будет по умолчанию действовать вместе с любым его распоряжением. Но нет, так не пойдет. Гермиона хотела, чтобы он повторял — и почаще. Повторял и сам слышал, как дико это звучит.       — Утром ты говорил, что моим родителям ничего не угрожает, пока ничего не угрожает тебе, — напомнила она. — Мне нельзя тебя трогать…       — Трогать можно, — поправил Малфой с тонкой улыбочкой.       «Не прокатило».       Гермиона подняла глаза к потолку, прежде чем снова посмотреть на Малфоя.       — Я имела в виду — бить. Причинять вред. Нападать. Защищаться. Ничего не забыла? — осведомилась она и дотошно уточнила: — Под какой из этих пунктов подпадает произнесение того слова?       У Малфоя на скулах начали перекатываться желваки — мало кто с честью выдерживал испытание её занудством.       — Не в твоём положении докапываться до моих приказов, Грейнджер, но, видимо, ты ещё плохо это положение понимаешь…       — Наверное, потому что ты плохо объясняешь, — пожала плечами Гермиона. — О приказах, например, ты утром тоже ничего не говорил. Если меняешь правила, то хоть предупреждай — не хочу случайно что-нибудь нарушить.       Она выжидательно воззрилась на него снизу вверх и даже подалась вперед, всем видом излучая готовность внимать, — от неё не укрылось, что Малфой при этом чуть отступил, вероятно переживая за свои туфли.       — Какие именно правила действуют сейчас? Можешь сказать внятно? — Гермиона поднесла руку к затылку. — Для туго соображающих после удара головой.       Недовольно сжав губы, Малфой не спешил с ответом, а в глазах его застыло такое напряженное выражение, словно он преодолевал какое-то внутреннее сопротивление. О, ему было что преодолевать: одно дело — использовать её родителей в качестве страховки, якобы защищаясь от злобной стервы, которая вот уже два раза (а по малфоевскому счету и все четыре) чуть его не убила, и совсем другое — угрожать ради удовлетворения своих прихотей.       Гермиона не прерывала молчание, терпеливо ожидая, когда он сделает этот шаг — еще один шаг вниз, и Малфой не разочаровал.       — Ладно, Грейнджер, раз ты умеешь только из-под палки, будь по-твоему, — негромко проговорил он, вперив в неё тяжелый взгляд. — Правила очень простые, даже ты запомнишь. Если я отдаю приказ — ты выполняешь. Откажешься выполнять — расплатятся твои родители. Достаточно внятно?       Во рту пересохло, хоть она и готовилась это услышать, но Гермиона совладала с эмоциями и кивнула. После чего подняла руку, как прилежная ученица в классе. Малфой уставился на неё так, будто не верил глазам, а еще — очень не хотел спрашивать, но в итоге всё же спросил:       — Что?       — Пара уточнений. Утренние правила насчет нападения еще в силе?       — Да, Грейнджер.       — И по поводу твоего запрета — называть тебя «насильником» можно? Это же другое слово. Или произносить глагол…       — Нет! — отрезал он и рявкнул, обрывая следующее уточнение: — Так, всё! — его правая рука рефлекторно дернулась к карману, Малфой стиснул её в кулак, уронил. — Найди своему болтливому рту лучшее применение — поешь.       И, резко развернувшись, зашагал к выходу — наверное, чтобы не прибить её ненароком, теперь уж до конца. Управлять ею без Империуса оказалось довольно утомительно, да? Уже у двери он обернулся и добавил, наградив Гермиону многообещающим взглядом:       — И помой свою бренную оболочку, будь любезна. Я проверю через полчаса.       — Это приказ? — уточнила напоследок она.       Если Малфой и ответил, всё перекрыл прощальный хлопок дверью — кому-то тоже не помешало бы заняться медитацией. Гермиона чуть не улыбнулась: она осознавала, что обеспечила себе новые неприятности, но всё равно чувствовала, будто выиграла что-то сейчас.       Относится ли к бренной оболочке одежда, она уточнить не успела, но всё же почистила ту в Ведре, сначала на всякий случай выложив из мантии фотографию родителей и спрятав в свой тайник под матрасом. Затем быстро помылась, без особого усердия: Гермиона знала, после «проверки» Малфоя придется мыться снова, и тогда уже она не станет экономить воду и мыло. Сколько она уже этих проверок вытерпела? Вытерпит и ещё одну. Однако тем, что хуже не будет, Гермиона себя не подбадривала, слишком хорошо представляя, какое еще применение её рту мог найти мерзавец — теперь, когда больше не опасался её зубов. К горлу подкатил ком тошноты, казалось, давно прошедшей.       Уже одетая и застегнутая до последней пуговицы, Гермиона забрала с пола поднос, села на кровать и устроила его на коленях, без всякого энтузиазма глядя на тарелку супа. Люди делились на тех, кто заедал стресс, и тех, кого заедал стресс. Гермиона принадлежала ко второму типу. Как бы сильно ни мучил её голод, есть прямо перед тяжелым испытанием было для неё дополнительным испытанием. Вылить бы этот веселенький суп в Ведро… пусть даже потом она и пожалеет о нём, как о той овсянке. Как, собственно, Малфой проверит, что она действительно поела? Приложит кривое ухо ей к животу и станет прислушиваться, не забурчит ли? Желудок у неё, правда, тот еще предатель…       «А ты смотри на это так — будет чем блевануть на ублюдка».       Она со вздохом взяла ложку, по зазубринке на нижней части с горечью распознав в той свой копательный инструмент, и зачерпнула густой оранжевой жижи. Вообще-то, Гермиона не разделяла страстной любви большинства волшебников к блюдам из тыквы, хотя этот суп и пах на удивление соблазнительно.       «Давай — ложечку за маму, ложечку за папу...»       Её рука дрогнула, эта фраза была слишком верной сейчас. Гермиона сглотнула, закрыла глаза и отправила ложку в рот. Поразительно, суп всё еще был горячим и, едва коснувшись вкусовых сосочков, запустил у неё во рту такой фейерверк ощущений, словно она голодала минимум неделю. Малфой точно эксплуатировал домовика — ну, или держал в чулане под лестницей шеф-повара элитного ресторана. Ничего более восхитительного Гермиона в жизни не пробовала.       «Э-э, погоди, ты не находишь это немного подозрительным?»       Она находила это безумно вкусным. Первая ложка лишь раздразнила пробудившийся вдруг аппетит, и за ней как-то сами собой последовали вторая и третья. Дальше Гермиона уже не считала, полностью отдавшись во власть вкусового экстаза и стараясь позабыть хоть ненадолго о грядущем визите Малфоя. Но картины того, чем этот визит ей грозил, настырно проникали в сознание, становясь всё ярче, детальнее и изощреннее, пока Гермиона внезапно не почувствовала, что тело откликается на них крайне предосудительным образом, а из глубин её естества поднимается волна жара, совсем не похожего на вчерашнюю лихорадку.       Тут Гермиона бросила ложку — это потребовало серьезного волевого усилия — и с ужасом вытаращилась на остатки коварного супа.       «Ой, всё-таки надо было вылить его в Ведро».       Еще не поздно это сделать! Гермиона очень надеялась, что не поздно. О, на этот раз она совершенно точно знала, что Малфой отравил её специально. И вечера, подлец, дождался для верности — чтобы она как следует изголодалась и польстилась на угощение.       Спихнув с коленей поднос, Гермиона кинулась к Ведру, а уже вместе с ним — к умывальнику. Отодвинула мешающую ванну, в которой всё еще плескалась грязная вода, оставленная для инспекции Малфоя: «вот, смотри, здесь мылись!», и схватила с полки железную кружку. Наполнила водой, выпила быстрыми глотками и нагнулась над Ведром, сунув два пальца поглубже в рот. Содрогнулась, выплёвывая разбавленный водой суп, и повторила процедуру. Она вызывала рвоту, пока в извергаемой жидкости не осталось ни капли оранжевого, но нездоровое возбуждение не проходило. Сколько отравы уже попало в кровь?!       Гермиона прополоскала рот и в очередной раз принялась наполнять кружку, за чем её и застал пожаловавший Малфой: она слышала, как он тихонько насвистывает себе под нос — с прошлого визита настроение у него явно исправилось. Гермиона не оборачивалась, продолжая вдавливать штырь в бачок и до побелевших костяшек вцепившись в кружку. Она боялась натворить глупостей, если увидит эту наглую морду, — буддийское спокойствие испарилось из разгоряченного разума, её трясло от ярости. Вроде давно уже надо было перестать удивляться тому, на какие подлости способен пойти негодяй, но он её тем не менее удивил.       — Вижу, ты ела, умница, — похвалил удивительный негодяй. — Проверим, помылась ли. Повернись ко мне, солнышко.       Гермиона повернулась. И выплеснула в него воду:       — Помойся и ты.       — Оу! — Малфой отшатнулся, а она поспешила откинуть кружку подальше, чтобы не треснуть ею по той самой наглой морде — неприлично довольной, несмотря на внеплановый душ.       — Тц-тц, кажется, просветления ты еще не достигла.       Широко улыбнувшись, гад неторопливо отер ладонями лицо и так же медленно провел по голове, приглаживая мокрые пряди. С прилизанными волосами изувеченное ухо еще больше бросалось в глаза, мстительно отметила Гермиона.       — Назовешь это нападением? — зло бросила она.       — Нет, но больше так не делай, — пожурил Малфой, небрежно смахивая капли с рубашки. Потом встряхнул полами раскрытой мантии, осмотрел себя и поднял на Гермиону лукавый взгляд. — Понравился супчик?       — А тебе понравились опыты над людьми, да? Вчера с зельями не наэкспериментировался?       Экспериментатор развел руками.       — Из-за тебя пришлось опять гонять Ястреба в аптеку. — Почему-то Гермиона сомневалась, что речь о настойке бадьяна для его шрама. — Решил заодно прикупить еще что-нибудь полезное.       Какого черта такие зелья вообще продают в аптеке?! Кому попало. По её мнению, перед выдачей подобных препаратов аптекари обязаны были требовать рецепт от целителя и справку от психиатра, а еще лучше — Непреложный обет, что зельем не напоят никого без его ведома и добровольного, недвусмысленно выраженного согласия.       Малфой изобразил научный интерес:       — Как ощущения?       — Сам знаешь — у тебя-то так, похоже, каждый день, — съязвила Гермиона, перемещаясь в сторону от него — она себе сейчас не доверяла, по самым разным причинам. — Сочувствую.       Он осклабился, следя за её передвижением насмешливым взглядом.       — Не бегай, милая. От желания всё равно не убежишь.       На её придирчивый взгляд, на приказ это походило мало — она не бегала, а шла, — но она уже добралась до середины дальней стены, и, продолжая двигаться по этому маршруту, скоро вступила бы на территорию спальни, где ей делать нечего. Так что Гермиона остановилась.       — Человек тем и отличается от животного, что способен не поддаваться низменным желаниям. Попробуй как-нибудь.       Малфой заложил большие пальцы за пояс брюк и направился к ней своей вальяжной походочкой, определенно не пробуя последовать совету.       — Чем дольше не поддаешься, тем желание нестерпимее… — Он невинно пояснил: — Так в инструкции написано.       — Вот совпадение, — косо усмехнулась Гермиона, — с желанием врезать тебе та же история. Но ничего, как видишь. Терплю.       Он притормозил в двух шагах от неё и покачался на пятках, добродушно оглядывая её с ног до макушки — должно быть, в поисках признаков нетерпения.       — Гре-ейнджер, даже тебе с твоим выдающимся упрямством не перебороть действие зелья. Это не Империус, тут не имеет значения сила воли.       Однако её силы воли хватило, чтобы выплюнуть чертов суп. Может, если бы не промыла желудок, уже и кинулась бы на эту скотину в порыве безудержной страсти, а так, слава богу, дела обстояли не настолько печально — мозги ей не отшибло. Нужно лишь продержаться, пока не выветрится всё, что успело попасть в организм.       — Да ты, верно, в отчаянии, раз прибегаешь к таким убойным средствам, — она растянула губы в жалостливой улыбке. — Что, не надеешься уже без магии разжечь… очаг женской услады?       Взгляд, который метнул в неё Малфой, был почти таким же убойным, как упомянутое средство, а скулы слегка порозовели.       — Во всех моих вещах покопалась?       — Вот этими грязными руками, — Гермиона подняла ладони и пошевелила пальцами. — Лучше всё сожги.       Он проигнорировал её предложение, похоже слишком занятый своей уязвленной гордостью и мыслями о другом процессе воспламенения.       — Если ты забыла, я уже разжигал твой очаг без всякой магии.       Такое забудешь. Зачем она только заговорила об этом «очаге», будь он неладен? Сейчас в том направлении, кажется, хлынула вся подогретая зельем кровь. Та, что еще не бросилась в лицо.       — Ну, не можешь же ты всё время… — Гермиона запнулась, тщетно подыскивая какие-нибудь нейтральные слова, — стимулировать орально…       Малфой медленно улыбнулся, с недоверчивым восторгом в глазах наблюдая, как она сама себя загоняет в ловушку.       — Ты хотела сказать «подлизывать»? — он провел кончиком языка по нижней губе, и Гермиона еле оторвала взгляд от этого зрелища.       Она никогда не задавалась вопросом, можно ли чувствовать возбуждение и отвращение одновременно, но ответ только что получила.       — Нет, этого я точно не хотела говорить.       Или представлять. Вот как сейчас. Её тут же затопило потоком воспоминаний, еще слишком свежих, живых, горячих… Влажных.       «Эй, я тут скоро спекусь, как в бане. Возьми себя в руки, женщина».       Именно то, чем бы она занялась, не будь здесь Малфоя.       А он тем временем шагнул ближе, скользнув взглядом по её пылающим щекам.       — По-моему, тебе жарко. — И заботливо предложил: — Расстегни-ка мантию.       — Мне и так хорошо, — она уже вспотела.       — А это был не совет.       О, спасибо ему за эту прекрасную возможность остудить голову. Им обоим.       — То есть если я не расстегну несколько пуговиц, ты отдашь убийцам ничего тебе не сделавших людей? Я всё правильно понимаю?       Малфой сузил глаза — он тоже всё правильно понимал. Знал, чего она добивалась, дергая его за остатки совести и не давая забыть цену его развлечений. Знал и не позволил одержать еще одну маленькую победу, наглядно продемонстрировав, что у Гермионы здесь нет никакой власти и прав, все права у него — в том числе право не произносить что-то, если не хочется.       Немного подождав, не подчинится ли она, Малфой молча повернулся и пошел к выходу неторопливым шагом короля мира — крохотного каменного мира со всего одной обитательницей, но зато всецело принадлежащего ему.       Гермиона, стиснув кулаки, сверлила взглядом удаляющуюся спину. Он блефует. Не станет он исполнять угрозу из-за такого пустяка. Не станет же?       «Конечно нет, так он сразу лишится своей власти».       Но даже внутренний голос звучал неуверенно, отражая её собственные страхи и сомнения. Собой рисковать легко, но как только под ударом оказываются любимые, все доводы рассудка и логические построения теряют силу. Какова вероятность, что Малфой не блефует? Десятая доля процента, сотая, тысячная? Любая вероятность слишком высока, когда на кону жизнь близких.       Родителей Малфоя убили прямо у него на глазах, он ненормален, плевать хотел на двух маглов, которых и за людей-то не держит… и он уже взялся за ручку двери.       Гермиона в бессильной злости стукнула кулаком по стене за собой. В этом противостоянии ей не победить.       — Подожди, — мрачно окликнула она, нехотя поднимая руки к вороту мантии.       Лицо развернувшегося от двери Малфоя не светилось триумфом, о нет — он принял её капитуляцию как должное, только глаза чуть блестели и едва-едва приподнялся уголок губ. Если не всматриваться, и не заметишь.       Он лениво двинулся обратно, не сводя с неё пристального взгляда, и возившиеся с пуговицами руки невольно дрогнули, а дыхание участилось. В первую ночь Гермиона точно так же стояла у дальней стены, а Малфой неумолимо приближался, но тогда это до чертиков её пугало и холодило кровь, а в нынешнем шизофреническом состоянии — будоражило. Тело обзавелось собственным разумом, и к голосу внутреннего скептика добавился голос внутренней блудницы, отмечающий звериную грацию в плавных движениях мерзавца, окружающую его ауру властности и то, как придавал ему мужественности шрам, подчеркивая этот сексуальный образ хищника...       Так, стоп! Сколько еще эта дрянь будет действовать? Так ведь недолго и совсем тронуться.       — Ну, не прожигай меня взглядом, Грейнджер, — промурлыкал временно сексуальный хищник. — Тебе должно это нравиться… Ты же сама уговаривала меня взять хлыст пожестче.       Прожигать взглядом она, к сожалению, пока не умела. Приходилось жечь словами.       — Но возьмешь ты всё равно тот, что в штанах, да?       Она сопроводила вопрос презрительным взглядом — зря. Там сейчас явно было за что взяться. Да, определенно. И надо бы прекратить туда смотреть… Залившись краской, Гермиона моргнула и вскинула глаза: Малфой уже вовсю усмехался. Наверное, его только забавляли её шпильки — как тявканье собачонки, на которую он напялил намордник, лишив возможности укусить.       — Ра-аз уж ты заговорила о штанах… Когда ты копалась у меня в вещах, ты кое-что забрала, и я хочу получить это назад. — Остановившись перед ней, он наклонился почти к самому её уху: — Где твои трусики, Грейнджер?       Гермиона решила ему тоже что-нибудь интимно пошептать в ухо — левое — и привстала на цыпочки:       — А ты с этой стороны что-то слышишь?       От его волос вкусно пахло. Кажется, лайм, кориандр… и нотки зеленого яблока. У Малфоя прямо какая-то слабость к яблокам. Или это у неё слабость — когда он качнулся назад, отстраняясь от её злорадного шепота, Гермиона едва не потянулась носом за ним следом.       Чуть тряхнув головой, она поспешно опустилась на пятки. До чего ядрёное зелье! Раньше запах яблок точно не казался ей таким притягательным — если она, конечно, не страдала от голода или жажды. Малфой что, моет голову детским шампунем? Хотелось дотронуться до его волос и проверить, насколько они мягкие… То есть схватить и выдрать пару клоков.       — Я-то слышу прекрасно, а вот ты, похоже, нет. Возвращай трусики, — он сально ухмыльнулся. — Думаю, я их заслужил.       — Что ты заслужил, так этот шрам, — пробормотала Гермиона, выуживая белый комок из заднего кармана джинсов.       Малфой с несколько разочарованным видом протянул лапу за своим трофеем — должно быть, рассчитывал, что ей придется снимать белье с себя, — но её пальцы вцепились мертвой хваткой и не желали разжиматься. Гермиона понимала, насколько глупо и безнадежно это сопротивление, но её просто переклинило. Дурацкие трусы были единственным, что она получила в результате своей провальной вылазки, а сукин сын получил возможность творить с ней всё, что взбредет в его больную голову, и не мог оставить ей такую малость?!       Безуспешно дернув комок ткани, Малфой вскинул брови, поднял взгляд к её лицу — не сердитый, даже веселый — и вкрадчиво предложил:       — Ты всегда можешь попросить…       Это сработало лучше приказа, Гермиона раскрыла ладонь.       — Ты такая предсказуемая, Грейнджер, — покачал он головой, пряча трусы к себе в карман.       Да, надо признать, у неё имелась проблема, и когда-нибудь она обязательно обсудит её со своим психотерапевтом, но прямо сейчас её больше волновала проблема другого рода: эффект зелья явно усиливался, в этом гад не обманул. Гермиона задыхалась в облаке его запаха и исходящего от его тела жара. Малфой встал ещё ближе: теперь он мог вот так безнаказанно над ней нависать, не опасаясь покушений на чувствительные места. А её чувствительные места совсем и не возражали против покушений…       «Держись. Ты же потом со стыда помрёшь».       Ей просто нужен глоток чистого воздуха, без такой высокой концентрации Малфоя. Гермиона попыталась шагнуть в сторону и обогнуть его, но он упер ладонь в стену рядом с ней, преграждая путь.       — Ты куда это?       — Здесь… нечем дышать.       Малфой поднес другую руку к её груди, но не коснулся — чем вызвал у Гермионы весьма противоречивые чувства, — а подцепил пальцами верхнюю пуговицу кофты, расстегивая.       — Так лучше?       — Нет.       Разумеется, из её ответа он заключил, что нужно расстегнуть кофту полностью — и делать это следует очень медленно и аккуратно. Старавшаяся поменьше вдыхать Гермиона уже была близка к обмороку, когда Малфой наконец справился с последней пуговицей. Вопреки ожиданиям — или надеждам? — кофту он не распахнул, лишь провел кончиками пальцев по открывшейся узкой полоске кожи, сверху вниз, но и этого оказалось достаточно, чтобы внутренности Гермионы превратились в желе.       Она сглотнула.       — Ты сильно рискуешь.       — М-м? — рассеянно откликнулся он, обводя пальцем еще одну застегнутую пуговицу — на поясе джинсов.       — У меня слабый желудок, — выдавила Гермиона, — ты же знаешь.       В этот раз угроза была пустой, и внутри у неё всё переворачивалось отнюдь не из-за тошноты, но Малфой предпочитал не рисковать зря и нашел элегантное практичное решение:       — Тогда лучше повернись к стене, детка.       «Умный мальчик, учится на ошибках».       Она с сомнением глянула на этого умного мальчика, и тот вдобавок покрутил в воздухе двумя пальцами, жестом показывая особо бестолковым, чего хочет. Он это всерьёз. Ла-а-адно.       Как выяснилось, повернуться к стене и правда было лучше: когда объект… временный объект влечения не торчал перед глазами, думалось и дышалось гораздо свободнее. Гермиона с облегчением глотнула воздуха, приводя в порядок мысли, но дыхание вскоре снова сбилось: Малфой обхватил её сзади, и с дразнящими, почти безобидными касаниями было покончено — левую лапу он без промедления запустил ей под кофту, нащупывая грудь, а правую прижал между бедрами. Гермиона со сдавленным вздохом дернулась, отстраняясь и от бесстыжей лапы, и от острого желания об неё потереться, но в результате только теснее прижалась к Малфою, который низменных желаний не сдерживал и потерся об неё с глухим рычанием, в несколько раз ускорившим её пульс.       — Я даже сквозь ткань чувствую, как там влажно и горячо.       Как колотится её сердце, он наверняка тоже чувствовал, увлеченно лапая грудь.       — Не твоя... заслуга, — выдохнула Гермиона.       — Хочешь, чтобы заслужил? — проникновенно шепнул он, и её мозг моментально перевел это предложение на крайне непристойный… язык. — Что мне сделать, Грейнджер?       Припасть своим жарким ртом к…       — Уйти.       Малфой тихо рассмеялся, потирая её через джинсы.       — О нет, лгунишка, этого ты сейчас не хочешь. Думаю, сейчас ты очень, очень хочешь... кончить.       «Ага — тебя!»       Он отнял ладонь от её груди, которой сразу стало холодно и одиноко без его внимания, и взялся за её ширинку, расстегивая пуговицу и открывая «молнию». Потом дернул за пояс, чуть спуская джинсы по бедрам.       — Сними их.       Приказ.       Она ухватилась за стену, спихивая с ног кроссовки, и слегка поморщилась, задев ушибленную косточку. Малфой держал руки при себе, и можно было только гадать, чем он там занимается позади неё: расстегивает свою ширинку? вовсю наглаживает член, глядя, как Гермиона нагибается, неуклюже стаскивая джинсы?       Она рывком стянула штанину, зацепившуюся за браслет, и с глубоким вдохом выпрямилась. По обнаженной коже побежали мурашки. Было что-то непередаваемо волнующее в том, чтобы чувствовать собственную наготу, оставаясь при этом полностью скрытой от похотливых глаз мантией. Но Малфой, конечно, недолго держал руки при себе, и только-только втянутый воздух разом вырвался из груди, когда он обхватил её уже обеими ладонями, приподнимая маленькие полушария — они помещались в его лапах целиком.       — Ты у меня кончишь, Грейнджер, — вполголоса пообещал он, склонившись сверху к её уху, — ей еще не доводилось слышать более эротичной угрозы. — И когда ты кончишь… — правая рука начала путешествие вниз, и живот Гермионы провалился под прикосновением, — ты назовёшь моё имя. — Он слегка вдавил ногти в кожу, остановив пальцы в дюйме от цели. — Поняла?       Гермиона неопределенно дернула подбородком, не столько отвечая, сколько отворачиваясь от щекотного дыхания на щеке, — она поняла, да. Поняла, что кончать ей ни в коем случае нельзя. Но Малфою такого ответа хватило, потому что ладонь спустилась к пункту назначения, а один палец без прелюдий проник внутрь, выскользнул и вернулся со вторым. Гермиона прикусила нижнюю губу, сдерживая стон: эти пальцы были длинными… и умелыми. Когда, черт возьми, они успели стать умелыми? Или это зелье искажало восприятие? Большой палец между тем уже привычно нашел её клитор, а пальцы другой руки больше не оставляли без внимания грудь, потирая и пощипывая давно затвердевшие соски.       Не прерывая изуверских ласк, Малфой прижал её к себе, и она обессиленно прилегла ему на плечо — голова опять кружилась. Насколько Гермиона могла различить через разделяющие их слои ткани, его брюки всё еще были застегнуты: садист никуда не спешил, в то время как она сгорала в своём персональном аду, запертая между его руками спереди и телом сзади. Хотя если бы не эти руки и тело, она бы, наверное, уже стекла на пол — ослабевшие ноги дрожали, она вся дрожала. И, как ни старалась не стонать, в горле то и дело зарождались приглушенные, но от этого не менее красноречивые звуки.       — Тебе нравится, Грейнджер? — шепот Малфоя обволакивал. — Ну же, я хочу это услышать. Скажи, как тебе это нравится.       Надо лучше формулировать приказы. Сейчас она ему скажет, как ей это нравится. Гермиона приоткрыла рот для ответа, но Малфой выбрал этот момент, чтобы ускорить темп пальцев, и с губ сорвался беглый стон. Из-за собственного частого дыхания Гермиона не расслышала тихого смеха, зато почувствовала, как тот вибрирует в груди придурка.       — Очень хорошо, Грейнджер, а теперь попробуй словами.       Гермиона попробовала, еще раз:       — Больше… — и тут же прервалась на очередной протяжный вздох.       Малфой решил, что это законченное предложение.       — Хочешь больше? — он вознамерился добавить третий палец, и Гермиона, округлив глаза, поспешила развить мысль дальше:       — Больше чем...       Если бы он остановил гребаные пальцы хоть на несколько секунд, выполнить гребаный приказ было бы гораздо легче!       — А, прости, это была еще не вся фраза? — весьма неубедительно извинился Малфой, не прекращая массировать клитор и ту особенно чувствительную точку внутри. — Продолжай, детка, я внимательно слушаю. Больше чем?..       Гермиона набрала полные легкие воздуха, чтобы уж точно хватило, и выпалила на одном дыхании:       — Чем твой короткий член!       Малфой крякнул ей в макушку.       — Ты не сдаешься, да?       Почти никогда.       Тут он вынул гребаные пальцы, за что Гермиона послала в небо горячие мысленные благодарности вперемешку с такими же горячими проклятиями: пару мгновений назад она была уже очень близко к краю.       — Что ж, видимо, без урока хороших манер здесь не обойтись. В угол я тебя, допустим, не поставляю, но есть ведь и другие воспитательные процедуры. Обопрись ладонями о стену, золотце, — он мягко толкнул её в указанном направлении, и Гермиона, покачнувшись, вскинула вперед руки, чтобы не врезаться. — Ноги на ширине плеч.       Надо же, Малфой еще не наигрался в учителя. Ну, или в спортивного тренера.       «Или в таможенника».       Она с пыхтением переставила ватные ноги в нужную позицию. Все эти приготовления не сулили ей ничего хорошего, но Гермиона радовалась даже короткой передышке от вездесущих лап и пальцев.       — Ты же всегда можешь приказать, — едко напомнила она. — Давай, вели называть твой член могучим гигантом, — она настороженно покосилась на Малфоя, который подошел к ней слева, подбирая полы её мантии. — Ну или как ты там зовёшь своего дружка наедине — Драконом?       Гермиона, охнув, зажмурилась. Он. Её. Шлёпнул.       «С именем мы, видать, в точку попали».       Это её сейчас не утешало. Она вычеркнула с первого места по унизительности десятисекундный эпизод в ванне, когда Малфой занял её руку чем-то полезным, и вписала этот. Там, в ванне, она, по крайней мере, не страдала от неадекватных реакций организма на подобное обращение, а внутренняя блудница явно была большой поклонницей ролевых игр. Гермиона склонила голову, пряча за волосами пылающее лицо.       — Хочешь еще что-нибудь сказать о моем члене? — ласково спросил Малфой, поглаживая её ягодицу — тоже пылающую.       — Было бы о чем говорить...       Она снова охнула, не сдержалась: второй шлепок получился сильнее и пришелся по другой стороне — как Гермиона уже замечала раньше, Малфой любил симметрию. Эту ягодицу он тоже погладил — эдаким гордым жестом художника, который любуется своим произведением, — и поинтересовался с притворным участием:       — Больно, наверное?       — Да я даже не почувствовала, — сквозь зубы успокоила его Гермиона. — Вот и с твоим членом так же...       На третий раз она подготовилась лучше и не издала ни звука, зато шлепок вышел особенно смачным и звонким. В погребе была отличная акустика.       — Тебя это просто заводит, да, Грейнджер? — высказал Малфой гениальную догадку — сейчас её заводило примерно всё. — Наверное, в школе только и мечтала, чтобы тебя оставили после уроков и как следует отшлепали.       Если бы Гермиона мечтала оставаться после уроков, не училась бы лучше всех в классе, да и что-то не припоминала она в Хогвартсе таких дисциплинарных наказаний.       — Кажется, ты путаешь с твоей фантазией про Мак…       Шлёп.       — Продолжим?       Гермиона помолчала, тяжело дыша. Это могло плохо кончиться — а именно, оргазмом, — и тогда она точно помрет со стыда. Но и поражение признавать очень не хотелось.       — Руки отобьёшь, воспитатель, — процедила она наконец. — Бери уж сразу ремень.       Малфой со смешком выпустил её мантию. Послышался шорох ткани и… звякнула пряжка? Он там правда ремень вытаскивает?       «Дошутилась».       Пускай порет! Как раз то, что ей сейчас нужно. Такая жгучая боль должна пробиться даже сквозь этот дурман похоти. Глядишь, и мозги на место встанут. Вернувшись из южных регионов.       — Я давно догадывался, что ты маленькая извращенка и обожаешь боль, — издевательский голос опять раздавался у неё за спиной, Малфой сдвинул в сторону её мантию и удержал сбоку, положив ладонь ей на талию. — Но к твоему несчастью… — Гермиона вздрогнула, ощутив легкое касание между ног, — командуешь здесь не ты.       Ну ясно. Вытаскивал он не ремень.       — Все-таки ты мягкоте…       Она поперхнулась последним словом и покрепче уперлась руками в стену, от силы толчка чуть не стукнувшись лбом и не заработав вторую шишку за сегодня. В одной конкретной части тела Малфой мягким точно не был, и в таком положении вошел в неё глубже, чем когда-либо.       — Ну что, не чувствуешь мой член?       Говорить было сложно, но она все же выдавила между вдохами:       — А ты… уже начал?       Малфой положил ладонь на стену рядом с ней, нагнувшись ближе и овевая её затылок горячим дыханием.       — Знаешь… что бывает… с плохими… девочками… Грейнджер? — он буквально вколачивал в неё каждое слово. — Они… не получают… оргазм… и страдают… всю... ночь… — Он сделал паузу на низкий стон и протянул: — Зелье действует до-о-олго.       — Не то что ты, да? — пропыхтела Гермиона.       Глухо рыкнув, он сбавил темп, и всё замедлял, пока совсем не замер внутри. По тому как подрагивала от напряжения рука у неё на талии, Гермиона знала, насколько тяжело ему сдерживаться — ей было так же тяжело сдерживать бёдра, норовившие податься назад, за удовольствием, в котором им отказывали. На лбу выступили капли пота, одна скатилась по виску.       — Ты же сама потом пожалеешь, глупая упёртая девчонка, — настойчиво прошептал Малфой ей в волосы. — Отпусти контроль.       Если отпустит, пожалеет больше.       — Это приказ?       Он так треснул ладонью по стене, что Гермиона подскочила, выплюнул: «Черт с тобой», — и взялся обеими руками за её бедра, возобновляя движение с такой скоростью, словно хотел выбить из неё дух.       Но беснующемуся в её крови зелью даже этого было мало, оно вопило, что можно еще быстрее, еще жестче! Гермиона, стиснув зубы, отчаянно пыталась переключиться хоть на какие-то посторонние мысли, чтобы заглушить эти вопли и не завопить самой, но затуманенный желанием разум ни на что не годился.       «Квиддич не предлагать?»       Нет! Она уже никогда не сможет думать о квиддиче, не вспоминая об… оральной стимуляции.       Тут Малфой схватил её за волосы и дернул, запрокидывая голову назад, Гермиона протестующе пискнула, но, к сожалению, и эти, не самые приятные ощущения не смогли её отрезвить, тем более что Малфой, похоже, решил орально стимулировать её шею.       — Ищешь... сонную артерию... вампир?       Будто в подтверждение, он провел по шее зубами, спускаясь ниже, туда, где шея переходит в плечо. Свободной рукой рванул в сторону ворот кофты и мантии, оголяя кожу, и впился поцелуем, больше похожим на укус.       По телу пробежала дрожь от чувственного сочетания боли и наслаждения, Гермиона охнула и почти уже смирилась с тем, что проиграет эту битву, когда жар вдруг начал отступать мягкими волнами отлива, а душный влажный туман в разуме — улетучиваться. Невероятно, но действие зелья все-таки закончилось! Видно, те его вопли были предсмертными.       Аллилуйя!       Гермиона чуть не выкрикнула это вслух, но Малфой вряд ли истолковал бы такой возглас правильно.       Закончилось! Закончилось! Закончилось!       И не могло бы закончиться более вовремя: отпустив её волосы, Малфой в последний раз с силой вжался бедрами, исторг утробный рык и уткнулся в помеченное им плечо. Гермиона отстраненно подумала, что там наверняка останется некрасивый синяк, но едва ли этот утонченный эстет захочет его убрать. Убрал бы хоть себя… Кажется, он целую минуту оглушал её шумным дыханием, но наконец отлип и со свойственной ему аккуратностью принялся расправлять мантию у неё за спиной, будто вместе с голым телом мог скрыть и всё произошедшее.       Гермиона опустила голову, снова пряча лицо за волосами: отрезвление после навеянного зельем возбуждения ударило неожиданно сильно, и из глаз внезапно брызнули горячие слезы.       Оказалось, можно вытерпеть очень многое, да, многое, но лишь тогда, когда ты точно знал, что этому придет конец. Когда ясно видел выход, пусть даже до него еще семь миль ползком. А Гермиона не видела ничего, никакого света в конце туннеля — весь этот день она цеплялась за иллюзию, и та уже почти растаяла. Быть может, внутренний голос прав и она слишком взрослая, чтобы достучаться до своей магии без палочки. Если так, то у неё нет ни цели, ни плана, и вот это её новая жизнь: никакой надежды на освобождение, на встречу с друзьями и родными, один сумасшедший Малфой с его приказами и запретами, которым она может противопоставить только колкие слова, пока ей не запретят и этого. А самым грандиозным достижением для неё отныне будет не кончить, когда он делает с ней то-что-нельзя-называть.       — Это не обязательно должно быть так, — хрипло пробормотал Малфой, словно в ответ на её мысли. — Зачем ты вечно меня злишь?       Гермиона хотела сказать ему, что именно так это и должно быть — грубо, грязно, неприглядно, — каким и было на самом деле, чем бы он ни пытался замаскировать гнусную суть — чарами, зельями или лживыми словами. Хотела сказать, но молчала, кусая губы и раз за разом сглатывая комок в горле, — боялась, что Малфой услышит слёзы в её голосе и всхлипы в её дыхании. А больше всего боялась, что он велит ей повернуться.       Но, к счастью, что-то в этой жизни оставалось неизменным — Малфой не любил смотреть правде в глаза. Вскоре послышались его удаляющиеся шаги, замерли ненадолго, сменившись на звяканье посуды, прошуршали дальше — и стихли за дверью.       Судорожно вздохнув, Гермиона запахнула мантию, развернулась от стены и на подгибающихся ногах дошла до кровати: вместо подноса на покрывале лежал флакон с противозачаточным, а еще... белый комок её белья. Тут же рядышком плюхнулась и она, зажав рот ладонью и давясь рыданиями пополам с истерическим смехом.

* * *

      В погребе было слишком светло.       Гермиона задумчиво присмотрелась к круглой полупрозрачной лампе. Похоже, Малфой использовал заклинание Желтого света, а для его сохранения нужен закрытый сосуд. Она перетащила кровать в центр погреба, забралась наверх и смогла дотянуться до плафона. Ага, он просто откручивается. Ну хоть что-то сегодня для неё просто. Когда она сняла плафон, шарик теплого желтого света послушно начал расползаться и тускнеть.       Да будет тьма.       Гермиона снова устроилась на полу и сомкнула веки, дожидаясь, пока станет совсем темно, пока, открыв глаза, не увидит никакой разницы. Ничего не увидит. Вот, это уже ближе к её душевному настрою — непроглядная чернота. Внутренний голос в кои-то веки тактично помалкивал, и ощущение полного небытия нарушал только запах чистоты и моря — да, Гермиона не экономила воды и мыла.       Она еще долго сидела так, ничего не предпринимая, позволяя темноте и холоду проникнуть поглубже под кожу, а страхам — выбраться из тех дальних уголков сознания, где они прятались от света. Во мраке эти монстры обретали небывалую силу. Особенно — страх никогда больше не увидеть любимых. Да что там — даже нелепый страх никогда больше не увидеть Малфоя, а вместе с ним и всего остального, потому что сейчас, здесь, Гермиона была совершенно беспомощна и полностью зависела от него.       А с ним ведь могло случиться что угодно: он мог неудачно аппарировать и упасть с обрыва, врезаться куда-нибудь на метле, свернуть шею, слетев с той крутой лестницы, подавиться куриной костью, просто покончить жизнь самоубийством, осознав, какой же он подонок… Ладно, последний вариант даже во мраке выглядел крайне маловероятным, но, как бы то ни было, без Малфоя она навсегда останется в чертовом погребе и медленно умрет от голода. Таков будет бесславный конец Гермионы Грейнджер. Она никогда не обнимет друзей, не поцелует Рона, не вернет память родителям и не впишет свое имя в историю.       Если не зажжет огонь, новый маяк в сомкнувшейся вокруг неё холодной темноте.       Сейчас.       Формула, горячая вспышка в солнечном сплетении и… Гермиона столько раз представляла это сегодня, что в первое мгновение приняла за очередной плод воображения, но потом ощутила тепло и знакомое, родное прикосновение магии. В раскрытой ладони робко подрагивал ярко-голубой огонёк.