В тебе запоют мои птицы

It used to be so easy On days such as these she’d Search and search for hours In among the flowers I loved it! — I loved her! I loved it! — I loved her! Play the fool, act so cruel — I loved it! Read her book, take a look — I loved her! It all seems so absurd That this should have occurred My very only secret And I had to go and leak it! My secret garden’s not so secret anymore! Такой простой и привычный Был этот день обычный, Когда она часами Возилась с цветами. Все это — любил я. Её — любил я. Быть то шутом, то палачом — любил я. Любил ее книги и взгляды ловить — любил я. О, как же глупо всё! Ну как же так произошло, Что собственную тайну Я сам открыл случайно! Мой тайный сад — не тайна больше для неё. Martin L. Gore

***

Оказавшись в поместье Малфоев, Гермиона невольно заметила, как замедлился ход времени. И дело, конечно, не в магии. Просто несмотря на светлый интерьер, солнечные блики на полу и стенах, Малфой-Мэнор остался самим собой и ничем иным. Бессонница — гость всегда непрошеный и редко желанный, но она дает время для размышлений, а это время, в свою очередь, дарит множество открытий. Часто глупых и бесполезных. К утру Гермиона узнала, например, что периметр малфоевской спальни равнялся шестидесяти четырём широким шагам, что окна комнаты смотрят на восток, и солнце показывает заспанное бледное лицо в пять тридцать утра. Так и не решившись покинуть свой пост возле спящего Драко ни на секунду, Гермиона заклинанием приманила недочитанную книгу, но даже устроившись в уютном кресле, не смогла читать. Вернувшись к окну, девушка долго изучала причудливое переплетение садовых дорожек, в утреннем свете казавшихся призрачными нитями, сплетающимися в паутину. Она и сама чувствовала себя подобно мотыльку, угодившему в сети без возможности выпутаться. Гермиона вернулась к кровати Драко и присела на край. Он все еще спал, и тонкое, неправдоподобно бледное лицо почти не различалось на фоне белой наволочки. Быть может, действительно, утро нового дня дарит иной взгляд на вещи, позволяет делать дурацкие, БЕСПОЛЕЗНЫЕ открытия. К таковым, несомненно, относилось наблюдение, что волосы у Малфоя имели легчайший золотистый оттенок, как и ресницы, на которые будто луч солнца упал. Не совсем понимая зачем она это делает, Гермиона протянула руку, совсем чуть-чуть, и прикоснулась к покрытому испариной лбу там, где между капельками влаги увидела то, что удивило ее больше всего остального. Она сама страдала от веснушек: хорошо зная темных, почти бурых жительниц собственного носа и щек, Гермиона с удивлением обнаружила такие же у Драко. Только очень-очень светлые. Медового оттенка, но покрывающие почти все лицо. И вдруг ей очень захотелось прикоснуться, проверить, настоящие ли они или исчезнут при контакте с подушечками пальцев, обернувшись как и все вокруг затянувшимся, странным сном. Ее пальцы замерли в полутора дюймах от носа юноши, когда он неожиданно заговорил. — Который час? — прозвучал вопрос, разлепив пересохшие губы Драко. В тот же момент он широко распахнул глаза, а Гермиона инстинктивно отдернула руку, будто боясь поимки с поличным. — Без четверти восемь. — То есть… Он не договорил и отвернулся, крепко жмурясь. Снова открыл глаза и опять закрыл. Крепко-накрепко… — Драко, о, Боже мой, что? Что случилось? Отворачиваясь от нее, он не ответил. — Драко, скажи мне! Что? Как ты? — Плохо, — раздалось глухо. — Сегодня один из тех дней, когда я не могу различить даже день и ночь. И хотя Нарцисса Малфой предупреждала об этом, слушать историю оказалось просто, познавать на практике, совершенно иным делом. Не зная, что следует говорить и делать, Гермиона молча нащупала его руку. Пальцы юноши между ее собственными, точно ледяной ручей между корнями дерева, хочет утечь, вырваться, да она не пускает, держит крепко. — Что тебе нужно? — Просто скажи, если тебе есть что сказать. — Я хочу, чтобы ты ушла и оставила меня в покое. Тогда Гермиона еще сильнее сжала его руку, и ему, верно, стало больно, но он все продолжал молчать, игнорируя ее вопросы о том, не проголодался ли он, и не помочь ли добраться до ванной комнаты. Оставаться рядом — глупо, уйти — невозможно, и тогда вопрос вырвался сам по себе. — Расскажи, на что это похоже? … — Ты знаешь что такое отчаяние? — раздалось после некоторой паузы. — Да. — Это оно. Исправленное и дополненное изрядной порцией безысходности, осознания собственной немощности и бессилия окружающих тебя людей. Когда ты понимаешь, что близкие хотят помочь тебе и поиск способа становится смыслом их жизни, но ты не ведаешь, доживешь ли до утра. Когда мать говорит, что зимой мы отправимся в горы, потому что ты больше всего на свете любишь горы, а ты, слыша это, не знаешь, будет ли в твоей жизни еще хотя бы одна зима. — Расскажи мне, как это случилось? — Как? Ты же сама была непосредственным участником событий той ночи! Ты видела все СВОИМИ глазами. Заклятия летели со всех сторон. И в этом аду было невозможно понять, кто враг, а кто друг. Я тысячи и тысячи раз говорил — заклинания, что попало в меня, не видел и не слышал, равно как и не ведаю, чьей мишенью стал. Но я очень дорого заплатил бы за то, чтобы узнать… С какой силой нужно ненавидеть, чтобы обречь человека на такие муки? Это — не жизнь, а жалкое ее подобие, когда ты вынужден просыпаться, разговаривать или даже улыбаться, чтобы не заставлять страдать близких тебе людей. Он ненадолго замолчал, чтобы через несколько мгновений с раздражением продолжить. — И вообще, тебе-то какое дело до меня? Нравится видеть меня в таком состоянии? И хотя в его голосе вновь послышалась неприкрытая агрессия, на этот раз Гермиона не рассердилась совсем. Ее оружие против Драко гораздо более сильное — она видит, она не лишена этой возможности — наблюдать, как юноша едва сдерживает слезы. И это тоже не ускользает от внимания, поэтому тихо и ласково, как только можно по отношению к человеку, кажущемуся безразличным, она молвила. — Я знаю, что вы обращались ко многим сведущим магам и даже к магглам в надежде, но… я хотела бы попытаться найти сама. Я очень хотела бы помочь тебе, Драко. Возможно, это звучит глупо, но если ты позволишь мне… Он не дал ей договорить. Рывком высвободив ладонь, по недоразумению все еще покоившуюся в руке девушки, он сел в постели лишь для того, чтобы громко закричать. — Да шла бы ты к чертям, Гермиона Грейнджер, со своей благотворительностью! Не строй из себя добродетель! Я не верю! Не верю в то, что можно сочувствовать тому, кто большую часть жизни ненавидел тебя и использовал любую возможность, чтобы задеть, как можно больнее. Уходи отсюда прочь! И запиши в своем блокноте добрых дел, что проект под названием реабилитация Драко Малфоя тебе не удался. А знаешь почему? Потому что между нами пропасть! И это обстоятельство не изменит ничто! Слишком много было сделано и сказано, чтобы теперь притворяться, что мы друзья, что тебе не безразлично! — МНЕ НЕ БЕЗРАЗЛИЧНО, — она перебила его посреди слова, наблюдая как эта фраза моментально лишила его сил и припечатала обратно к подушкам. — Мне не безразлична судьба всех, кто пострадал в войне. На какое-то время в комнате воцарилась полная тишина. Драко снова лежал с закрытыми глазами, и Гермиона, уже было подумала, что ссора лишила его сил, и он уснул или потерял сознание, ведь зелье, которое она давала ему накануне, имело этот мощный побочный эффект. Но вскоре бледные губы дрогнули, а обведенные алой сосудистой сеткой серые глаза распахнулись. — Расскажи, зачем ты здесь? Только без лжи и сокрытия фактов. Я никогда не поверю, что ты согласилась только ради меня. Поведай свои мотивы, Грейнджер. Все вернулась на круги своя. Он назвал ее по фамилии, совсем, как в школьные годы, но если там она всегда могла достойно ответить ему, имея от природы острый язык и, на худой конец, крепкий кулак, то теперь Гермиона размышляла. И не хотела отвечать на прямой вопрос. Рисунок ковра под ногами в этой ситуации показался гораздо более увлекательным, чем беседа. — Ну? Я жду ответа! — нетерпеливо молвил он. — Дело не в тебе, если ты так хочешь. Но если жаждешь правды, то отчасти и в твоей персоне. — О, я тронут, — саркастически скривил губы Малфой. — Продолжай повествование. Думаю, меня ждет увлекательнейшая история. — Ты сегодня говорил о сражении за Хогвартс, как об аде, но поверь, Драко, это был лишь один из многочисленных котлов. По счастью — последний, но и самый горячий. Я же жила, принимая ванну из кипятка ежедневно, на протяжении всего последнего года войны. Как все, кого она непосредственно коснулась: Тонксы, Уизли, Лавгуды, думаю, нет смысла перечислять, когда этот ряд можно дополнить и фамилией Малфоев. Я, как и ты, познала безнадежность, не в теплой постели родительского дома, не в праздных размышлениях, а в сырой палатке среди лесов и гор, где никто не мог поручиться, что следующий миг не станет последним. Я, вместе с друзьями, Роном и Гарри, даже если тебе неприятно слышать эти имена, познала лишения, голод, холод и чувство постоянного страха. Будет ложью, если я скажу, что нормально чувствую себя в твоем доме, Драко. Особенно внизу. Ведь несмотря на измененный интерьер, на все ваши старания — это все еще то место, где я узнала, что такое фанатичная ненависть и пытки. Но я никогда не забуду и твой взгляд, когда тебя заставили опознать нас. По нему я угадала, что ты понял, кто мы такие… ты не мог не понять. Но до сих пор я не ведаю, почему ты промолчал, хотя, признаться, вопрос утратил свою актуальность. Прошло достаточно времени, чтобы понять — жизнь продолжается и в ней тоже нужно успеть сделать что-то. Поэтому я здесь, Драко. — Оу, героиня войны заботится о бывшем враге? Как мило! Это достойный сюжет для новой жалостливой книги. Из разряда тех, что килостраницами поглощают домохозяйки. — Я и буду заботиться. Но не о тебе конкретно. Я хотела бы открыть реабилитационный центр, а по факту дом, где могли бы встретиться и поговорить те, кто пострадал от Волан-де-Морта. Куда могли бы обратиться и получить помощь такие, как ты, Драко Малфой. — Ты самонадея… — Не перебивай. Дай мне договорить. Я приобрела подходящее помещение, но мне нужны немалые средства на ремонт. Это не просто подклейка обоев, там требуется более серьезное вмешательство, Драко, и магией тут, увы, не поможешь. Не все законы в мире подчиняются мановению волшебной палочки. Она замолчала, ожидая очередную порцию грубости от юноши, но тот неожиданно замолчал. Еще более странным показалось, когда бледная пятерня его руки, подобно шустрому пауку разыскала среди складок одеяла ее руку. Сжав ее с силой, он произнес скороговоркой. — Я знаю. Я думал об этом. И, согласен, мои монстры, как в детских кошмарах, живут только под кроватью, никогда не выбираясь наружу. Твои — пожирают тебя изнутри. Пожалуйста, оставь меня теперь. Мне необходимо побыть одному. Подумать. Эти разговоры. Их слишком много для одного дня. Продолжим позже. Если захочешь. Ведь ты захочешь? … Не простившись, она удалилась в комнату, перед этим деликатно напомнив, что всегда услышит звон колокольчика. Прежде чем закрыть дверь, разделяющую их комнаты, Гермиона долго смотрела на Драко, замечая еще раз, какое бледное и изможденное у него лицо. Она и раньше никогда не считала его красивым, то ли шутя, то ли серьезно сравнивая юношу с той метлой, на которой он летал. И если у школьных «Чистометов», древко венчали топорщащиеся ветки, то прическа самого Драко, как помело его «Нимбуса», имела аккуратный, слегка ненатуральный вид. Следовало признать, что со времен их последней встречи, краше он не стал, и худоба его, граничащая с анорексией, теперь все более настойчиво говорила в пользу последней. Гермионе никогда не нравилась эта высокая, угловатая фигура, имеющая, как ни странно, грацию в движениях и мужественную жилистость, несмотря на худобу. Непонятным оставалось одно: почему весь оставшийся день и изрядную часть вечера эта фигура упрямо не хотела вылезать из ее головы за завтраком, обедом, за интересной книгой. Картинки из прошлого нахлынули волной, имевшей весьма неприятное, горькое послевкусие. Вспоминая о годах, проведенных однокурсниками в школе, она не нашла ни одного эпизода, более или менее годившегося бы для точки отсчета, закончившей бы неприязнь и положившей начало дружбы, но диалог, произошедший между ними утром, никак не шел из ее головы, равно как и нескладная долговязая фигура Малфоя. … Они встретились лишь за ужином. Драко не бросился встречать ее и не поторопился проводить к столу, как накануне. Он будто вообще не понял, что Гермиона появилась в столовой, а девушка присмотревшись внимательно, снова обнаружила рядом с ним громоздкие, неудобные костыли. — Привет, — тихо поздоровалась она, но юноша продолжал есть, не обратив внимания. — Драко! Ты слышишь? — позвала она вновь, но значительно громче. Юноша вздрогнул и уронил вилку. — Я не услышал, как ты вошла. Здравствуй. — Сегодня ты на костылях? — без обиняков спросила она, и подумала, что, возможно получит лишь очередную дозу грубости в ответ. Драко же не спешил. Он отложил в сторону вилку и сделал внушительный глоток из кубка. — Ты так и не поняла? — А что должна была понять? — Мать и отец позвали тебя именно из-за того, что мое состояние крайне нестабильно. То есть не так. Я недели, и даже месяцы могу чувствовать себя вполне приемлемо, а потом, неожиданно, происходит… — То, что случилось ночью, — закончила Гермиона за него. — Но с чем это связано? Ты можешь сказать об этом хоть что-то? — Нет. Я не знаю и не понимаю с чем это связано. Мало того, эти приступы не имеют предвестников, но после них я на несколько дней погружаюсь в полную темноту, слышу, как будто нахожусь под толщей воды. Не чувствую вкуса и температуры, двигаюсь тоже с трудом, — произнес он медленно и тихо, и после долгой паузы, которую она не решилась нарушить, Драко закончил. — Это почти, как смерть. Только хуже. — Это ужасно, — воскликнула она, и искреннее сочувствие в собственном голосе поразило ее. — Я не смогла бы так. Лучше смерть, чем почти смерть. Она сказала это не подумав, хотя раньше никогда не позволяла себе такого. Малфой криво усмехнулся и спросил: «А как же родители? Близкие? Ты о них подумала? Знаешь, в последние годы, на самом дне отчаяния я привык вспоминать, что должен думать о них». — Что же тебя спасает? Ты не выглядишь таким уж несчастливым. Я бы сказала, что чувствую некоторые перемены в тебе. — Книги. Написанные авторами-магглами. Миры, созданные руками и воображением простецов. Знаешь, никогда, будучи зрячим, не задумывался, сколь скучно пишут маги: у нас есть сказки, легенды, книги по истории магии, учебники и хранилища знаний. Все, вращающееся вокруг нашего мира. Простецы же рисуют в своих произведениях целые вселенные, подчас не имеющие ничего общего с реальностью, даже нашей, магической. Они пишут о больших кораблях, пронзающих пространства, гораздо большие, чем можно представить. Магглы пишут о том, из чего они состоят, что чувствуют искренне. Они описывают постыдные страницы собственной истории и на страницах тех же книг воспевают своих сынов, подаривших славу роду человеческому. Ты права. Что-то во мне надломилось, дало трещину. Даже книги для слепых созданы магглами, потому что потеря зрения в мире волшебников, исключая, конечно, такие случаи, как мой, легко лечится, и маги не сочли нужным создавать то, что придумал Луи Брайль. — Ты говоришь совершенно невероятные вещи, Драко. Я не могу поверить своим ушам. — Тогда тебе придется поверить своим глазам, если, конечно, согласишься сопроводить меня в одно место. — Твоя мать распорядилась, чтобы мы не покидали пределов поместья, — с сомнением молвила Гермиона. — И это говорит мне Грейнджер, которая нарушила все мыслимые и немыслимые правила? — Это было давно, — перебила его Гермиона, чувствуя, как щеки реактивно краснеют и почти радуясь, что Драко не может заметить этого досадного обстоятельства. — К тому же, — как ни в чем не бывало продолжил юноша, — мама, кажется, обвела границей запрета только Косой переулок. — Ты же знаешь, что это условно! — Я знаю, что последней прочитанной книгой в моей личной библиотеке является «Робинзон Крузо». Так что дух приключений и авантюризма перманентно поселился в моей заднице.