Вулканец

      Нийота смогла выдержать остаток дня. Тупая боль в голове превратилась в ослепляющую мигрень, во всяком случае она сама считала это мигренью. Хотя у неё не бывает мигреней. Также у неё никогда не было панических атак. После занятий Нийота не пошла на ужин, а сразу ушла в общежитие, как раз вовремя, чтобы без сил упасть на кровать. Казалось, что после таких событий она не способна спать, да и вся эта боль в голове… Но удивительным образом она мгновенно уснула. Вселенная сжалилась над ней. Она дважды вставала, чтобы выпить воды: во рту был привкус адреналина от кошмаров с зелёной кровью… Но каждый раз она снова мгновенно проваливалась в сон.       На следующий день боль в голове сменилась глухим гулом. Нийота выпила обезболивающее и доложила в лабораторию Спока информацию, требуемую от ассистентов. Она вошла в лабораторию, затаив дыхание, не зная, что сказать… а потом выдохнула медленно и с грустью. Комната была пуста. Впервые она едва не расплакалась. Осматривая 3D-консоли, рабочие станции и симуляторы подпространственных передатчиков, она невольно бросила взгляд и на стоявший в конце лаборатории диван. На самом деле это обычный предмет меблировки для всех научных лабораторий. Студенты вечно дремали на них во время работы над проектами поздно ночью.       Она задумалась, не была ли эта вещь повинна в обвинении. Ведь Нийота постепенно начала испытывать влечение и привязанность к Споку именно потому, что засыпала на диване неподалеку от него.       В первый же год учебы в академии она стала спать на этом самом предмете мебели каждые двадцать дней, когда бурлящие гормоны её соседки-орионки становились причиной визитов гостей в их общежитии. С акцентом на множественное число гостей.       В первый раз уснув на кушетке, Нийота проснулась ровно в 6:30, чтобы обнаружить, что она не одна в лаборатории. Она не знала, что Спок обычно приходит работать сюда ровно в пять утра… После того, как она объяснилась, он не осудил её — даже несмотря на то, что она спала в лаборатории не из-за порученной им научной работы. Он вежливо предложил ей сделать это своей привычкой: принести подушку и плед. Нийота тогда сочла это логичным решением, ведь она успешно отдыхала в такие ночи в его лаборатории.       И она сделала это своей привычкой; это было удобнее да и безопаснее, чем спать в библиотеке. Спустя время, она поняла, что Спок иногда смотрит, как она спит. Нийота всегда делала вид, что спит. Она внушала себе, что он делает это из-за своеобразной вулканской вежливости и заботы. Спок никогда к ней не прикасался, не подходил слишком близко. Нийоту это успокаивало: давало чувство безопасности и защищённости, что, вообще-то по-своему возбуждало своим особым мирным образом… но изначально она ничего такого в этом не видела.       А вот её соседка Гаила была с этим не согласна:       — Он тебя хочет. Серьезно, поверь мне. Орионцы, считай, с утробы знают всё о сексе и романтике всех видов в галактике. Это в нас веками взращивалось.       — Вулканцы не… романтичны, Гаила, — возразила Нийота.       — Ни, а я что, про романтику говорила? Они не романтичные, по крайней мере, не в человеческом смысле. Но внутри они страстный вид. Жестокий. Собственники со специфическими предпочтениями в сексе. И помешаны на защите своей территории.       У Нийоты тогда челюсть отвисла от когнитивного диссонанса, вызванного возникшим образом слегка жесткого, всегда бесстрастного лейтенанта Спока вместе со словами «страстный», «жестокий» и «специфическими предпочтениями в сексе». Гаила неправильно трактовала её шок:       — Да, очевидно, вулканец в порыве страсти — это нечто грандиозное, — её подруга-орионка вскинула вверх свой носик, — но они также жутко моногамные и пары на всю жизнь выбирают.       Гаила сказала последнее с отвращением… и явно едва сдерживалась.       В итоге Гаила оказалась права. Ну, не считая части про моногамию. Спок всё же был наполовину человеком — он не был неопытным, вступая в отношения с Нийотой. Однако он сам оказался неопытен в том, что касалось жестоких и собственнических сторон его сексуальности. Это был для него такой же сюрприз, как и для неё. Очевидно, что своих партнеров на всю жизнь вулканцам необходимо было отмечать как своих. И быть отмеченными. Она никогда не думала, что сможет справиться с той страстью, которая оказывалась нужна ему порой, но они справились, в основном благодаря их эмпатической связи. Это позволяло ей чувствовать его физические ощущения и наоборот… Это были очень сильные эмоции. Она прикусила губу от одного только воспоминания об этом.       Голос коммандера Шарптон позади выбил её из воспоминаний. Нийота резко обернулась и встала по стойке смирно.       — Кадет Ухура, лейтенант Спок работает с профессором Матсумура над симуляцией Кобаяши Мару. Он сообщил мне, что вы более чем удовлетворяете его требованиям по части ассистирования в этом семестре… и предоставил достаточно документов, чтобы доказать это любому, кто может возмутиться вашему назначению, — добавила она. — Проследуйте со мной в его кабинет. Нам надо поговорить.       Всё могло быть гораздо хуже. Коммандер не задавала вопросов. Также она не делала предположений. Она, видимо, понимала, что не стоит давить на Нийоту. Ухура успешно справлялась с этим самостоятельно.       Они не так давно называли друг друга по имени. Но не теперь. Да и коммандер приглашала Нийоту к себе домой несколько раз — она всё делала для того, чтобы девушка чувствовала себя частью департамента, словно часть семьи. Коммандер Шарптон разделяла энтузиазм Нийоты по поводу ромуланской передачи. И это коммандер Шарптон убедила, если не приказала Споку изучить древнюю радио-запись, которую Нийота обнаружила. Коммандер редко обращалась к Нийоте без симпатии в голосе. Теперь всё это в прошлом. Последнее, что коммандер сказала Нийоте:       — Ваши со Споком имена чисты. Но вулканцы верят, что его логика и рациональность под вопросом, — она вздохнула. — Спок под наблюдением на шесть месяцев. У вас есть второй шанс, кадет Ухура. Не профукайте его. Свободны.       Борясь со своим стыдом, Нийота всё же смогла связать два важных пункта из этой информации. Первым был — продолжительность наблюдения. Второй — это не из-за неприемлемого поведения на публике. На самом деле нет. Это в действительности вопрос противоречий между логикой самого Спока и представлениями вулканцев о ней… Из-за их мнения, что его логика и рациональность под угрозой.       Нийота покинула офис не зная, когда она сможет увидеть Спока снова. Она была поражена, что он так тихо подошел сзади, когда она проходила здание с компьютерными классами.       — Кадет Ухура, — спросил он своим самым спокойным, профессиональным тоном. — Я надеюсь, у вас всё в порядке?       Нийота замерла и повернулась к нему. Его челюсти напряжены… но его глаза изучали её лицо. Он за неё беспокоился. Она не могла беспокоить его головной болью и рвотой, которые мучили её из-за слияния разумов… да она не стала бы, даже если бы их не подслушивали. Что бы он сказал, что бы мог сделать, если бы она рассказала ему?       — Я в порядке, лейтенант-коммандер Спок. Я просто направляюсь в свой класс по фонологии. Мы изучаем расу гоминидов, которые ещё не изобрели варп-двигатель, с очень интересным строением гортани. Они способны издавать поразительные звуки благодаря её расколу.       Он начал двигаться в одном направлении с ней. Говорил Спок холодными точными фразами:       — Ах, да, ксенолингвистика. Вы знали, что учёные Федерации способны восстанавливать их язык по одним только радио-передачам?       Он был под наблюдением и всё равно решился поговорить с ней. Для прослушивающих его Спок олицетворял собой идеального, собранного, холодного, безэмоционального вулканца.       Нийота неожиданно поняла, что он делает. До официального начала расследования они прекратили свои встречи в кампусе. Начались бы толки о неподобающем поведении. Но теперь… их прослушивали. Никто не мог на основании таких разговоров обвинить их, ведь была запись.       Это было условное «выкусите».       Ярость, что она чувствовала прежде, вернулась. Она сыграет в эту игру. К чёрту их всех:       — Почему же, да, я об этом знала, лейтенант-коммандер Спок. Предполагается, что они также способны воссоздать полностью анатомию верхней части тела ксенолианцев по одним лишь звукам…       Игра быстро надоела. Холодный острый тон. Разговоры, ограниченные фактами. Он больше не был её Споком.       Раньше их переходы от одного языка к другому были лёгкими, словно течение воды между камней.             Они раньше отправлялись в настоящее путешествие, используя языки. У Спока была лучше память на слова, но Нийота лучше слышала. Слово «экономика» на трилл? Очень похоже на триллонское «туфли». Орионское слово «звезда»? Очень похоже на орионское слово «икота». Слово «улитка» на ференджи? Человек не способен его произнести, всегда получается «ушная сера» — худшее ругательство в представлении ференджи.       Их разговоры были полны намеков. Андорианское слово «присоединиться»? Также сленговый «поцелуй». Присоединишься ко мне за обедом, Нийота?       Да и Спок старался раньше рассмешить её… Теперь из-за того, что вулканцы считали юмор нелогичным, он этого не делал совсем. Почти не двигал бровями, ни разу не ухмыльнулся.       Он был тем Споком, которого она знала до того, как он впервые поцеловал её той ужасной ночью, а потом проводил до общежития. Они довольно быстро снова начали переписываться по электронной почте… Разумеется, для этого они использовали неофициальные адреса и компьютеры вне территории Академии. Проблема состояла в том, что Спок в письменной форме выражал эмоции немногим лучше, чем вживую. Обычно он лишь отвечал на её эмоции.       В своём первом письме ему она написала: Я беспокоюсь о тебе. Как ты, как справляешься с этим? Это так несправедливо, что человечный акт поддержки осудили по вулканским стандартам и вообще необоснованно, только потому, что ты осмелился пойти против условностей.       На что он ответил: Не беспокойся, моя Нийота. Что есть, то есть.       … а из этого было совершенно непонятно, как он на самом деле справляется. Она хотела сперва написать ему в ответ: Глупый, упёртый вулканец…, но подавила это желание. Скорее всего, он не ответил потому, что ему было тяжело. Она точно также ни разу не пожаловалась на трехдневную мигрень, от которой страдала после их попытки установить узы.       Только в спортивном зале она увидела, как он боролся. Однажды, издали Нийота заметила, как Спок избивал боксерскую грушу. Это был единственный подходящий глагол. Он был одним сплошным ударом. Вся та ярость и отчаяние, что она видела во время слияния их разумов, проявлялись в этом. Чувствовал ли он несправедливость ситуации? Разумеется. Был ли он расстроен… возможно. Но, прежде всего, он был в ярости. Она вспомнила свои последние мысли во время их слияния… его неспособность дотянуться до неё.       Он, прежде всего, был зол на себя самого.       Нийота думала подойти к нему в зале, но в итоге решила этого не делать. Кажется, лучше дать ему время остыть. Она сомневалась, что ему стало бы легче, если бы он увидел её.       В своих письмах Спок начал упоминать их встречи с капитаном Пайком. Он никогда прежде не рассматривал, как вариант, работу во флоте на передовой… но…       Нийота вспомнила Спока в Африке со слонами, в Муирровских лесах среди изменённых радиацией деревьев, его восхищение банановым жуком, их многочисленные поездки в город вместе… Она вспомнила, как однажды к ним пристали пьяницы в аллее, а Спок совсем не испугался. Даже её брат Джабари отметил, что Спок хорош в драке, а это кое о чём говорит.       У Спока были одновременно научная любознательность и способность оставаться спокойным в критических ситуациях. Она написала в ответ, что считает это предложение подходящим для него… Даже, если она будет скучать.       И не таким тоном, что она теряет его. Она уже потеряла.       За неделю до конца семестра Спок подошел к ней на расстояние четырех шагов:       — Кадет Ухура, — сказал он. — По земной традиции принято отмечать достижения подчинённых совместным обедом.       Он говорил это тоном, подходящим для любого холодного компьютера, записывающего каждое его слово.       — Я полагаю, что ваши достижения в этом семестре могут считаться достойными. Если вы свободны, я бы предложил вам пообедать со мной в ресторане «Франческа», — сказал он, даже не склонив голову.       Разумеется она свободна. Он знал её расписание.       Она не удивилась, когда он сказал ей, что решил принять предложение капитана Пайка на шестимесячную работу на борту Фаррагута в качестве главного офицера по науке. Она удивилась, когда он, закрыв комм рукой, показал наверх и покрутил головой, подразумевая «Нет».       За ним не будут следить на борту Фаррагута.       Она и раньше плакала из-за их положения, но всегда одна. Впервые она расплакалась перед ним. Горячие слезы потекли по её щекам, Нийота улыбнулась и кивнула:       — Это звучит просто замечательно.