Сокрытое внутри

PG-13; Драма, Au, Учебное заведение; Фонофобия — боязнь громких звуков

Это крайности, где край — место жительство, место дома классического человека в классической пятиэтажке. Это крайности — два тяжёлых удара маятника, путь его прохождение на тонкой верёвке, тяготение в сторону одного из магнитов. Путь, где он в процессе выполнения конечной цели, где он в процессе лёгких звуков и движений, в процессе постепенно ниспадающего открытия тайны и замочной скважины, за которой громкие, живые, конечные люди — с устоявшейся, как вода из раковины, позицией и понятиями о правильности человека — конечная позиция с встроенными в неё руками, ногами и телом — ровно посередине, где, по всей своей сути, должен быть путь, процесс, восхождение или упадок. Без разницы, без различия — поймавшийся на секунду глухой момент, лёгкий шлейф прошлых, таких же тихих звуков, глухое отзвучание частичек прошедшего, такого же пустого и полого, как и будущее — окружение этого бесполого, бестелесного момента. А у них — у соседей, не маятник даже, а жизнь наполнена отзвуком чая, топотом крикливых ног и ещё кучей сумасбродных ненужных вещей — закипание чайника за 124 секунды тишины, удар маятника на тонкой верёвке в одну сторону, как удар ногой об острый угол, и последующий вскрик. Карма Акабанэ живёт в классической пятиэтажке на третьем от земли этаже, из земли он вышел в землю и войдёт — аксиома неизбежности глухой пустоты без тяготения в середину. Так не хочется, так не хочется никогда — засыпать уши землёй, приглушить собственное «я» слоем чужих ног и болезненной влаги, будто надеть на себя прозрачную аллюзию невесомости и неприкосновенности. Однако вот за стеной не будут люди и чайники, за стеной вообще ничего не будет, как и стены, в прочем. Как и его. Будут — соседи по комнате, соседи по могиле, и просто соседи в кавычках, потому что ничерта они не соседи уже. У соседей — которые без кавычек — в сердце не гниют тараканы, не плодятся под ссохшимися мышцами личинки и память о них не стирается. У соседей без кавычек стирается белье. Карма живет в вечном страхе, открывая и закрывая входную дверь, открывает и закрывает ни для кого — для себя. Войти и выйти, оставаясь на месте, приглушая дыхание и замедляя сердечные сокращения. Так Карма прочитал в умной книжке, по анатомии: там люди таким образом либо успокаиваются, либо умирают. Либо без «либо», но с «и». Карма путешествует по крайностям точными движениям обреченного циркача — акробата: Карма глотает ножи, изрыгает огонь, живет на третьем от неба внизу этаже и этого достаточно, чтобы понять — Карма Акабане умрет смертью серых, многих, ничьей и общей. Карма Акабане умрет и этого достаточно. Карма Акабане идёт по улицам точными и выразительными шагами закалённой примы большого театра, у которой ноги сломаны и пуанты порвались при рождении. В общем — то, из Кармы танцор такой себе, человек он тоже не ахти, а уж если считать его в эквиваленте устоявшихся стереотипов, то Карма Акабане натуральное зашуганное дерьмо. Карма смотрит на витрины магазинов, заинтересованно разглядывает ювелирные украшения и, проплывающие мимо, пока он идет, манекены с одеждой и сладости со сверкающей посыпкой, которая пестрит в глазах, и прибавляет шагу, когда слышит неподалеку от себя, с другой стороны дороги, сирену скорой помощи. Побыстрее уйти — Карма прибавляет снова шагу, хватаясь за сердце, почки, и легкое одновременно — ему туго до колик, будто его выстирали самым дешёвым порошком без кондиционера в дряхлой, старой машинке, а потом поставили на режим отжима без остановки. Карма бежит, убегает от этого ужасно громкого звука и вскоре не замечает, как добегает до школы, тяжело дыша и раскрасневшись от слишком быстрого бега. У него (а у кого же ещё, верно?) зубы крошатся от паники — внезапной, словно маленькая холодная, всепоглощающая волна на пять минут, такая комнатная, такая убогая. Карма живет на третьем от неба на земле этаже, если Карма выпадет — шею точно свернет, будет затопчен прохожими в асфальт и прорастет придорожными сорняками, а соседи, но уже не его, будут капать на него своим вонючим бельем из старой машинки, в которой нет автоматического отжима одежды.

Тихо будет, наверное.

В школе все кричат. Когда умирают — кричат, когда начинают жить — кричат, Карма не живет и не видит — он на полпути расшатанного маятника, который ему оставила мать. Мать оставила маятник и его, Карма оставляет устоявшиеся стереотипы и стойкую психику, бежит на крышу, на вершину Вавилонской башни третьего этажа, которая бросила вызов небу наверху и создала небо из грязи внизу. Акабане бежит, сердце выпрыгивает из грудной клетки, а проходящие мимо ученики-одноклассники-учителя оборачиваются вслед, удивленно смотря — Акабанэ сдерживает крик внутри, не усмиряя его снаружи. Акабане беззвучно ревёт. Дверь на родной третий этаж защелкивается, дверь в неродной гадюшник, напоминающий ад с отзвуками капель текущего крана и соседскими выкриками тоже. Огораживающая сетка в два раза выше Акабанэ, она шаткая и старая: скинуть можно лишь подышав. Карма не решается подходить к ней ближе, чем на шаг, два шага — похоже на бездарный вальс отдаления, Карма много раз отходил от двери и от своих принципов — потом их просто не было. Раз, два, три — шаг назад, поворот, задевающий левое легкое и равенство маятника: Карма раскачивается на одной ноге как самый лучший акробат цирка в захолустье, у него слабое движение и отзвук гудящего самолета эхом накладывается на свист ветра в ушах и чьи — то шаги. Карма оборачивается и видит на лавочке, около закрытой им двери, девушку с книгой. Она не говорит, только безмолвно двигает губами и, на недоумевающий взгляд, бесшумно вздыхает, доставая из рюкзака блокнот с карандашом. «Меня зовут Шиота Нагиса. Что ты делаешь на крыше?» «Прыгаю» Карма минуту молчит. Небо внизу — земля. И все мы там сгнием.

Карма Акабанэ — маятник в устоявшейся позиции, застывший и отстоенный как вода из-под крана, он совершенно такой же, и он умрёт смертью таких же. И он — умрет.

И это не так уж и страшно.

Нагиса кричит. Перед смертью всегда кричат. Соседка только достирала своё бельё — чертова машинка всё никак не хотела нормально функционировать, так что удалось выполнить свою тяжелую женскую долю только ближе к утру. Дети бегали, муж — сидел и смотреть телевизор, а если точнее — новостную телепередачу, рассказывающую о вреде смартфонов на подрастающее поколение и как пример приводящую недавний суицид школьника. Переминаясь с ноги на ноги, она доходит до квартиры соседа — пугливого паренька. задергивающего шторы при громких звуках с улицы, никогда не открывающего дверь, если на лестничной клетке были соседи. Она всего лишь соседка, решившая извиниться за постоянный поздний шум, она всего лишь человек — поэтому она вовсе не стоит, чтобы открывать ей дверь. «Ну и ладно, больно гордый», — соседка сверлит безучастную к её стукам дверь, а после просто оставляет записку с извинениями на коврике и уходит, попутно думаю о убежавшем обеде вчера.