Больше не последний

      Солнце только-только золотило верхушки сосен и крышу маленького храма на возвышавшемся над городом холме. Но на улицах уже кипела жизнь — люди, животные, тачки, повозки, шмыгающие в толпе карманники… столкновения, ругань, короткие драки…       Мадара шагал следом за Джиро, младшим из команды, внимательно осматриваясь по сторонам. Не то, чтобы они ожидали нападения прямо сейчас — но сэнсэй заставлял их учиться без помощи шарингана замечать разные вещи.       «Да, — говорил учитель. — Наши глаза — это большое преимущество. Но пользоваться им надо учиться заранее — не ждать, пока накопится достаточно чакры, пока страх и ярость боя вышибут мозги и все придёт само собой. Чем больше вы будете знать и уметь к моменту первого пробуждения глаз, тем сильнее станете впоследствии!»       Поэтому Мадара шел, присматриваясь к людям — как двигаются, как ведут себя не-шиноби. Он довольно часто видел гражданских — из тех, что приходили с заказами, или тех, что попадали в плен. И всякий раз он испытывал странное чувство — смесь страха и какой-то мучительной жалости, будто к больному животному, хотя они, казалось, совсем не считали себя такими… конечно, если не были по-настоящему ранены или больны. Но это уже совсем другое дело!       Все они были неуклюжими и слабыми. И самое странное было то, что они считали это нормальным.       Вот невероятно жирный купец шествует, переваливаясь и отдуваясь после каждого шага, в окружении охраны — здоровенных, как на подбор, мужчин, обросших валунами мускулов, которые навскидку немногим лучше сала. Ни скорости, ни настоящей силы — одно дурное мясо, которое только тем хорошо, что в голодный год его обладатель сможет накормить собой десяток более худых и проворных.       Вот дама в паланкине — паломница, истощенная аскезой, качающаяся от слабости даже сидя, а ее роскошные волосы — очевидный парик, под которым прячется лысина.       Вон два торговца орут, надрывая глотки, ругаются из-за места, машут кулаками, да так осторожно — лишь бы не задеть друг друга. Хотят казаться грозными, а на самом деле боятся, боятся драки, боли, крови…       А вот и воры — мальчишка-ровесник и парень постарше, идут вроде бы неспешно, а мальчишка еще и подпрыгивает беспечно. У парня движения разболтаны и неловки, от него пахнет вином — он натыкается плечами то на одного прохожего, то на другого…       …А вот учитель приветствует легким, почти незаметным поклоном идущего навстречу паломника, слепого старика, ведомого кукольной внешности девочкой с длинной челкой, спадающей на глаза.       «Слепой» усмехается и так же почти незаметно кивает. Девочка повторяет его движение, ее волосы, гладкие, словно шелковое полотно, перетекают волной, открывая искусно напудренную кожу — если не знать, куда смотреть, то вовсе ничего не заметишь…       Хьюга.       Они идут дальше.       …а дальше прогулки вдоль торговых рядов, где живность, и утварь, и овощи, и ткани, и украшения — и надо изучить и запомнить цены, потому что позднее отец спросит, как, скажем, подскочившая цена на рыбу связана с переездом двух мелких кланов с побережья на острова.       …а дальше маленький театр, разыгрывающий комедийную пьесу — в которой, кстати, присутствует шиноби. Не то, чтобы это был настоящий шиноби… но актер в черном — «меня не видно» — костюме явно пользуется чакрой, чтобы ловко подпрыгивать и кувыркаться в воздухе, цепляясь за канаты, натянутые над сценой. Сидя на дереве, они хихикают над нелепыми ситуациями, в которые попадает «шиноби» посланный старым князем, чтобы вернуть домой дочку, сбежавшую с нищим самураем, который, конечно, мастер тайдзюцу, и этого достаточно.       «И лучше смех, чем страх, — говорил учитель. — Просто помните, что эти представления не о вас. Не о глупых и неудачливых шиноби, которые вечно проигрывают. Это все о любви, — он вздыхал и улыбался. — О великой, верной и всепобеждающей любви… и более ни о чем. Не обижайтесь на сказки — им, простым людям, просто приятно воображать, что добро победит несмотря ни на что, а зло сядет в лужу. Это не о правде, не о быте, не о настоящей жизни — и уж тем более не о вас…»       Мадара вспоминает эти слова и снова ощущает то болезненное чувство, только теперь к нему примешивается толика снисходительной жалости. Гражданские… что ж, пусть себе сочиняют сказки о победах над выдуманными шиноби — потому, что такие шиноби, какие есть в их сказках, просто не дожили бы даже до малого совершеннолетия.       Пусть мечтают. Не жалко…       Улыбаясь — будто он сделал щедрый подарок неведомым сочинителям — Мадара вновь гуляет по рынку. Где-то остановится поглядеть на танцовщиц, где-то на состязания борцов. Где-то играет музыка — переливы и щебет двух флейт. А возле лавки со сладостями, жадно глядя на пышные сладкие булочки, стоит мальчишка — худой и обтрепанный, будто нищий, он жадно глядит на прилавок, но не делает даже попытки подскочить и стянуть одну.       Хотя он может.       На самом деле может.       И торговец не то, что не догонит — может быть, даже не заметит его.       Мадара долго смотрит, жалея, что у него еще нет шарингана, чтоб видеть чакру и удостовериться, чудится ли ему, или нет — что этот мальчишка шиноби. Он младше Изуны; и он не двигается; но он стоит так, как будто у него что-то болит. И он глядит на эти булочки с такой тоской, будто это мечта всей его жизни.       Может быть, так оно и есть.       Может, и правда, мечта.       Уж след неотступного голода Мадара хорошо запомнил — с прошлой миссии в Страну Ветров. У них закончилась война, но города без дорог умирали…       В принципе, он уже понимал, что этот мальчишка может быть Сенджу. И что его желание сделать что-нибудь доброе может оказаться вредной дурью. Отец не раз рассказывал им сказки о том, как доброта к врагам — да даже к просто чужакам! — приводила к гибели кланы. И о том, что милосердие — игра с удачей, и ты никогда заранее не узнаешь, будет ли тот, к кому ты его проявил, тебе благодарен.       Но… учитель еще говорил — если не можешь добить врага, постарайся с ним помириться и сделать его другом. Учиха были сильны — но и Сенджу еще не настолько ослабели, чтобы опрокинуть их одним пинком. Но вражда их, казалось, уснула, и если ее не будить…       Мадара нашарил в кармане штанов несколько монет.