Больше не последний

      Иногда Тобирама воображал: что будет, если старший брат проиграет в своем предначертанном бою?       Нет, конечно же не умрет! Просто будет очень сильно ранен. И не сможет сражаться. И последний удар врагу нанесет именно он — меченый злыми духами выродок.       Он думал: может быть, тогда все поймут, что он — не расходное орудие. Может быть, тогда его будут уважать. И даже позволят жениться… нет, это вряд ли. Даже если какая-нибудь девушка и захочет его в мужья — просто потому, что мужчин в клане все меньше и выбора особого нет. То старейшины все равно не позволят ему передавать дальше порченную кровь. Да он и сам не хотел бы своим детям такой судьбы — если духи не отстанут и так и будут цепляться за его потомков, они ему не скажут спасибо.       Да и в клане уважать его вряд ли начнут.       Может быть, в лицо его больше не будут называть выродком и размышлять, почему мать его не утопила. Но за спиной ведь продолжат шипеть и шептаться о том, что он всего лишь добил и без того издыхающего врага. О том, что он — падальщик, вор, укравший подвиг у старшего брата. Нет, сам Хаширама, может быть, и не будет так думать… и даже скажет другим, что это не так. Но болтать от этого в клане не перестанут. Тобирама был уже достаточно взрослый, чтобы это понимать.       Иногда он думал: что будет, если старший брат умрет?       И тут же испуганно обрывал мысль.       Хаширама не мог умереть. И даже не потому, что о нем заботились всем кланом, сперва как о наследнике, а потом как о Воплощении Основателя Ашуры. Не потому, что лучшие наставники следили за его обучением, лучшие целители за здоровьем, и даже в конце позапрошлой зимы, когда кончились запасы и сорвался большой заказ, отец предпочел покинуть клан, уйдя куда-то вместе со старшим сыном.       Они дожили до весны. На коре и пойманных в ловушки мышах дотянули до тепла и первых ростков из-под талого снега. Итама болел и долго не вставал, а Тобираму качало ветром.       Отец вернулся, и вернулся старший брат. Выросший, веселый, с круглыми щеками. Они привезли с собой мешок риса и немного сушеных фруктов — Тобирама размачивал их в воде, крошил на маленькие кусочки и кормил Итаму. Хаширама сидел рядом грустный и говорил, что научится лечить. Ну… то есть, хочет научиться лечить. Но пока он не победил Воплощение Индры, ему надо учиться драться.       Тобирама кивал — конечно. Он все понимал. Это был долг Воплощения Основателя. Зато потом, когда они победят Учих и Хаширама убьет Воплощение Индры, у них все будет хорошо. Крестьяне из окрестных деревень будут только им платить за защиту от хищных зверей и разбойников. Феодалы и богатые купцы будут давать заказы им, а не Учихам. И все эти мелкие кланы вроде Хьюга, не умеющих ничего кроме тайдзюцу, провонявших псиной Инудзук, или Хатаке, которые гордятся происхождением от какого-то самурая, а на деле ничем от тех же Инудзук не отличаются… они уже не посмеют покушаться на то, что должно принадлежать Сенджу!       …но что, если не получится?       Однажды — после того, как его особенно сильно побили на тренировке — Тобирама подумал о том, что будет, если Хаширама проиграет совсем. То есть, умрет. Конечно, такого не могло быть, но вдруг?       Он подумал об этом — и испугался. Нет, не тому, что брат умрет, а клан потерпит поражение и будет уничтожен. А тому, что он почувствовал при этом.       Тобирама очень хотел быть хорошим сыном. И хорошим братом. Он понимал, что должен быть благодарен за то, что его, выродка, не утопили сразу после рождения. А уж то, что Хаширама его любил — как и младшие братья — несмотря на все дурные знаки, окружавшие его, было и вовсе незаслуженной милостью. Он не должен был чувствовать радость при мысли о том, чтобы враги убили его сородичей только потому, что он слабый и не может выдержать хороший удар, как настоящий Сенджу. Нужно быть благодарным наставникам, ибо они делают тебя лучше! И вообще, невозможно выковать хороший меч, не ударяя по железу молотом.       Он прогнал дурную мысль. Но она все возвращалась и возвращалась. Возвращалась наяву, вместе с пренебрежительным «выродок» от кого-нибудь из бесчисленных приятелей Хаширамы, которые при старшем брате молчали, зато без него говорили втрое. Возвращалась после «тренировочных» пинков на полигоне, где его учили использовать пробуждающуюся сенсорику и бранились — мол, ущербному и дар ущербный достался, чувствовать-то он еще как-то мог, а вот реагировать на то, что чувствовал, не успевал. Возвращалась за обеденным столом, когда Хаширама получал порцию — «Воплощение Основателя!» — в два, а то и в три раза больше, чем они трое, вместе взятые. Потому, что Мокутон, легендарная сила, выпивает силы из того, кто им владеет, надо же их откуда-то восстанавливать!       Возвращалась во снах.       Тобирама хотел бы их не видеть. Но не спать не мог, перестать спать было бы подозрительно, а если пожаловаться на дурные сны и попросить макового молока, то его могут спросить, а что это ему такое страшное снится. И сказать, что шиноби должен уметь справляться с кошмарами, и нечего на такую ерунду лекарства переводить. Не говорить же, что это не просто кошмар!..       Хотя, может, и стоило рассказать. Но он боялся. Очень уж этот сон походил на мысль о предательстве. А ведь гендзюцу на него не накладывали, он сам такое придумал и боялся, что если мастера-менталисты клана докопаются до подробностей, то…       Словом, боялся.       Во сне он стоял напротив свитка, висящего на стене — того самого свитка с лицом врага. Он смотрел на это лицо — узкое и страшное, белое — но не как его собственное, и даже не как набеленные лица дам. А скорее, как снег — холодный и чистый.       Он смотрел на черные пряди волос, которые внезапно начинали колыхаться, будто под ветром. Смотрел на узкие презрительно поджатые губы, которые вдруг изгибались в небрежной улыбке. Смотрел в черно-алые водовороты проклятых глаз.       …и все вокруг горело. Их дом, и дома соседей. И сами соседи. И где-то под ногами лежал мертвый отец. Тобирама сжимал в руке меч, дрянного качества, с толстым, скверно заточенным лезвием, не меч — тесак мясницкий. Но это был его меч, большой и взрослый.       Хаширамы нигде не было. А за спиной жались младшие братья.       А потом враг — Учиха, воплощение Индры-Предателя! — улыбался. И делал жест рукой — следуй за мной. И уходил по улице, объятой черным огнем, из которого тянулись обгорелые руки. Руки, которые уже не будут бить выродка.       И Тобирама шел за ним — вместе с младшими братьями.       Шло время. Сон, приходящий хоть и не каждой ночью, но достаточно часто, сделался привычным, и вместо страха — что пугало еще больше — начал приносить какое-то смутное виноватое удовольствие. Тобирама понимал, что это неправильно, но ничего с собой поделать не мог. Конечно, он не собирался предавать клан! Просто, если после тренировок и домашних дел пойти в дальний угол сада, сесть там тихонько, пока никто не увидел и не дал задание, и подумать об этом сне… ему делалось легче. Он говорил себе, что это он так тренируется противостоять гендзюцу, и на самом деле, конечно же, на сторону Учих не перейдет.       «Да и кому я нужен? — говорил он себе. — Воплощение Индры и обычных-то шиноби презирает. А на такого выродка, как я, и плюнуть побрезгует».       А потом отец отправил его и Кавараму на задание. Самое простое — один торговец хотел поджечь лавку у конкурента. Ни больших сил не надо, ни особых умений — в самый раз для малолетки и выродка.