Больше не последний

      Тобирама сидел на поваленном бревне, смотрел на темные спины рыб, проплывающих под его ногами, и размышлял. Делать все равно было нечего — рыбы для себя и Итамы он уже наловил, больше они не съедят и спрятать не смогут. К тому же, Учиха может что-нибудь принести…       Учиха. Вот странно.       Работать с ними оказалось гораздо проще, чем он ожидал. И одновременно — гораздо сложнее. Он думал… то есть, раньше, когда был маленьким, он слушал рассказы воинов клана и представлял себе Учих как нечто среднее между взбесившимся биджу, сказочным духом и тем шиноби из сказок гражданских — злобным, подлым и коварным, вдобавок обладающим силой стихии.       После той злополучной (или на диво удачной?) миссии в Мацуяме — образ Учиха в его понимании изменился. Оставшись чудовищно сильными, эти шиноби так же приобрели черты уже из их собственных легенд — легенд о мастерах, способных одним дзюцу сдвинуть горный хребет, а вторым — заставить море расступиться. Способных одним словом повергнуть царство, а вторым заставить смертельных врагов рыдать, обнимая друг друга. По крайней мере, Демон Учиха (и все звали его просто «Саске-сэнсэй», как Саске Сарутоби из легенды) — он выглядел способным на это. А Кавараме он вообще ни единого слова не говорил — брат просто насмотрелся на Учиху и его команду, и решил сдаться. И Тобираму за собой потащил…       И Тобирама ожидал, что кто-то, обладающий такой силой, будет вести себя… с большим достоинством? Может быть, как отец, которому беспрекословно повиновались и в бою, и в быту? Может, как князь или самурай?       Но не так. Неправильно и странно, или просто непривычно? Как будто не сильнейший из клана, обладающий легендарной силой, а обычный рядовой боец… ладно, не рядовой. Но на него не смотрели, как на отца, напряженно ожидая распоряжений. Ему подчинялись, но не так, как главе клана Сенджу… ну, он, конечно, не был главой, но он был Воплощением Индры…       И Тобирама мог бы понять, если бы Учиха хотел уничтожить клан Сенджу вообще и Хашираму в частности. Он был безмерно благодарен уже за то, что его брат останется в живых, да, пусть в заложниках, но зато Кавараму не пошлют на миссию «исполнить любой ценой» и не будут морить голодом — Учиха богаты, им это не нужно, и они скорее наоборот будут ласковы с братом, чтобы привязать понадежнее к своему клану.       И он думал, что милость чужого клана будет стоить ему очень дорого — он должен будет хотя бы предоставить Учихам какие-то сведения о миссиях клана… о планах отца… кое-что он сумел найти, но этого было так мало: дела с Хагоромо, планы насчет Узумаки, гонец, пришедший из страны Пустынь… какие дела, какие планы, какие вести принес тот гонец? Он узнал слишком мало и, придя в условленное место, был готов к, по меньшей мере, суровому выговору, а то и какому-нибудь пыточному гендзюцу, о которых с содроганием рассказывали пострадавшие бойцы.       Но Воплощению Индры оказалось достаточно и этого. Его похвалили, накормили, дали несколько советов по кендзюцу — с ума сойти, понять, что он неправильно выполнял ката, по походке на следующий день! Вот это глаза…       Учиха сказал, что ему не нужно пытаться за раз унести на себе гору — довольно и малого камешка. А когда он спросил, предупредят ли его, когда решат уничтожать клан Сенджу, чтобы он успел уйти, Учиха сказал, что пока у них нет таких планов; и до сих пор Сенджу прекрасно справлялись со своим уничтожением самостоятельно. И Тобирама не мог не признать, что это правда — он уже не был ребенком, которому можно верить в сказку о том, как герой победит злодея, и все станет хорошо.       Он еще так мало видел — но уже мог заметить, как с каждым годом, все становилось хуже. С той злополучной зимы, когда он остался с младшими братьями в пустом доме, и почти не спал, вскидываясь то от кашля Итамы, то от треска очага, боясь упустить вылетевший уголек и начало пожара, и к весне научился очень метко бросать сенбоны, охотясь на мышей… такого голода, к счастью больше не повторялось — хотя скорее, зимний голод сделался привычным, как гость, оставшийся жить насовсем.       Голод и болезни с той зимы убили почти половину клана — отец, правда, говорил, что меньше, потому, что нет смысла учитывать слишком старых и слишком маленьких. Одни еще не воины, другие уже не воины, а уж не рожденных считать и вовсе глупо. Но Тобираме было интересно, и он посчитал. И подумал, что Учиха могли не волноваться: даже если Хаширама вырастет и победит Воплощение Индры, клан все равно раньше вымрет.       Да и не все ли равно? Из всего клана его заботили только младшие братья. Каварама уже под присмотром, осталось вытащить Итаму, но это было сложно — самый младший, болезненный и слабый, едва выживший, не проявивший пока никакого таланта… да, может быть, в будущем он станет сильным шиноби и принесет пользу принявшему его клану, но пока он всего лишь ребенок, а Учиха уже приняли Кавараму, и согласятся ли на еще одного чужака? Особенно, если сам Тобирама пока принес очень мало пользы, и вряд ли принесет больше: Саске-сэнсей прямо запретил рисковать, сказав, что любая польза от шпиона может быть перечеркнута его раскрытием.       Снова — не то, чего он ожидал. Не так, как он привык…       Откинувшись спиной на толстый сук, Тобирама смотрел на воду, бликующую под лучами солнца. От воды тянуло прохладой, но солнце грело — и грело не только солнце. Чужая чакра стремительно приближалась со стороны чужого берега, словно клубок беспокойного рыжего пламени прыгал по мокрой траве. Учиха — незнакомый, точнее, знакомый, но не Саске-сэнсей, а один из его команды, тот, который дал Кавараме свою одежду. Тобирама вздохнул, одновременно встревоженно и облегченно: с одной стороны, чакра Воплощения Индры вызывала у него какое-то безумное ощущение выворачивающегося наизнанку мира, и то, что на встречу пришел кто-то другой, значило, что ему не придется пережидать головокружение и дробящийся мир в глазах.       Но с другой стороны это был мальчишка чуть старше его — наверное, ровесник Хаширамы. А с ровесниками Хаширамы у него никогда не складывалось дружбы и понимания… оставалось надеяться только на то, что это был Учиха. У Учих, он уже это понял, все было по-другому, и на метку шинигами никто внимания не обращал. Может быть, потому, что они сами были наполовину демоны?       Он надеялся, что с этим Учихой хотя бы дела вести — не дружить, конечно, об этом и думать не стоило — можно будет нормально…