Кровь и Вино

На темную ткань падает буханка хлеба, пластиковая бутылка с молоком с какими-то глупыми цветастыми рисунками на этикетке. Рядом кладут баночку меда и края ткани скручиваются тугим узлом, после чего сверок укладывается в сумку. Ириэль не знает, что ей делать и куда идти, но она и не может заставить себя тут остаться. Надоело? Может быть. Сдалась? Скорее всего. Будет жалеть об этом? Каждое мгновение. Она долго торчит в гвардии и стоило всем только-только к ней привыкнуть — как стало нужно уходить. Ей с каждым днем все тяжелее смотреть на широкоплечую спину и затылок с растрепанными черными волосами. Она знает цвет его глаз, но она уже так давно не видела взгляд, обращенный только не неё, что уже и не помнит, как этот цвет смотрится на бледном лице. Не помнит вкуса губ и их холода — ничего. Даже когда она ловит Невру в коридоре за руку и тот оборачивается — она все равно видит только спину. А руки, холодные и сильные, пахнут смолой, корой, чем угодно лесным, но только не самим Неврой. Она изначально знала, что он влюблен. Влюблен так сильно и безнадежно, что это сравнимо с пробитым кораблем, идущим на дно моря. С каких пор, это пробитое судно стало ей настолько родным, что она готова с головой броситься в холодную воду следом? Если бы Невра узнал, что это она украла его шарф неделю назад и прятала под подушкой, чтобы ночью, в глухой от тишины комнате утыкаться в него лицом, что бы он о ней подумал? Что бы он сказал, услышав, что она до сих пор помнит их первую ночь, как и вторую, и третью… Что она считает их случайные касания и каждый раз вздрагивает не от неожиданности, а от мурашек, бегущих по телу. Что её щеки темнеют от краски, когда он её хвалит. Что ей совсем не жаль, что он ей пользовался, чтобы унять боль. Что он сделает, когда до него наконец дойдет, что она безумно влюблена в него? Это судно тонет в ледяной воде, а ей уже давно разодрало легкие от холода. Он одержим Эрной, а Ириэль сходит с ума, когда он думает о дриаде. Когда его лицо мрачнее тучи провожает светлую макушку с завитками оленьих рогов, видную в ворохе огромного балахона, она хочет обгрызть себе руки до локтей от злости и зависти. Она готова выть громче любого черного пса, когда видит поцарапанными любимые плечи. Эзарель хлопает по одному плечу, как назло говорит, что вампиру повезло, а Ириэль гнёт вилку под круглым столом и тупо шутит что-то про жаркую ночь. Она хочет вцепиться в эти плечи сама, хочет разукрасить бледную кожу красными росчерками, покрыть шею багровыми пятнами и укусами, хочет, чтобы он целовал её так же опьянённо, как Эрну. Тогда почему она ничего этого не делает? Все просто. Он любит не её. «Ты лжец. Ты вор. Ты убийца. Ты так давно сгнила изнутри… так почему же сейчас ты решила строить из себя героя?» А она и не строит. Она спала с Неврой. Она пыталась его отбить, забрать у Эрны и приютить изголодавшегося вампира у себя на груди, но ничего не вышло. Когда он выцеловывал её ключицы, он не представлял на её месте дриаду, нет. Но в его голове вечно крутилось одно слово — «забудь». Он гладил её талию и просил себя забыть. Он целовал ее руки так нежно, как только мог, но часто запинался, шепча губами «забудь». Он впивался клыками в шею до боли и жмурился, когда отбрасывал от себя воспоминания вкуса крови Эрны. Забудь. И он забывал, пускай и ненадолго. Чем же её не устраивала позиция «друг для перепихона»? Ничем. Ириэль была довольна тем, что ей было дано. Но с недавнего времени у Невры и Эрны тронулся лед. Он потрескался и распался на мелкие крошки прямо перед глазами эльфийки, хотя она прикладывала все силы, чтобы этого не случилось. Она хотела, чтобы ледяная стена между ними стала такой огромной, что не было бы видно небо. Чтобы ледяная коробка закрылась над головой дриады, как крышка гроба, из которого ей не вылезти. Но видимо она недооценила упертость вампира и переоценила ненависть Эрны к себе самой. Невра пахнет травами, когда с широкой улыбкой выходит из лаборатории ночью, а Ириэль кусает губы, сидя в темном углу под лестницей и качает головой. Её тошнит от этого смрада. В ту же ночь она выдирает из плошек все цветы, что были у неё в комнате. С корнями. Утром, встретившись с Эрной в столовой, она приветливо здоровается и машет рукой. Та кивает в ответ и старается не скривиться. От Ириэль пахнет горьким соком растений и дымом сожженной листвы. Ириэль не считает диаду плохой, но ненавидит всеми силами своей души. У этой деревяшки есть то, чего ей никогда не получить. У Эрны есть Невра. Однако она каждый раз отшатывается от него, как от огня. Она держит его на расстоянии и для эльфийки это как красная тряпка для быка, которой бьют прямо по морде. Ей надоело рычать и про себя ждать, что однажды она снова увидит взгляд холодных серых глаз, а не сверкающие каблуки, бегущего на свидание вампира. Ну как «свидание» — очередная попытка вернуть всё на круги своя. Она шагает бесшумно, лишь подол плаща тихо шуршит в ночной мгле. Она поднимается по лестнице и замирает у самых дверей. Глубокий вдох и медленный выдох, чтобы воздух надоел легким. Сердце громко ухает. Она берет за края черную повязку и натягивает её до самых глаз, после чего решительно делает шаг. Она не знает, что ночные гуляния не могут остаться незамеченными. Черная тень скользит змеёю следом и растворяется на фоне ночного неба. Стоило Ириэль скользнуть за ворота убежища, она не успела сделать и пары шагов, как со спины чья-то невидимая рука дергает её за капюшон. Она не замечает, как достает кинжал — это уже на уровне рефлексов. Холодный металл жмётся к бледной мужской шее. Он не делает ничего, но девушку словно пронзает острый клинок где-то под рёбрами. Его ввели до самой рукояти и медленно провернули по кругу. И Ириэль отчетливо чувствует, как все внутри скручивает и пронзает болью, хотя её не тронули даже пальцем. Холодные серебристые глаза смотрят внимательно и выжидающе, а сжатые губы постепенно расплываются в ехидной улыбке. — Ну что, прирежешь меня? Пересиливая себя и заставляя руки не дрожать, эльфийка убирает кинжал и недовольно фыркает. — С радостью, но думаю, мне этого в гвардии не простят. А я не хочу расставаться врагами. — «Расставаться»? Ты уходишь? Господи, его недоумение на лице не может скрыть его недовольства и прямо сейчас Невра выглядит безумно по-детски, словно его солдатика отбирают в разгар игрушечного сражения со словами «иди спать». Девушка стаскивает с лица ткань и смотрит на главу Теней. Пожалуй, именно это её останавливало — она не простила бы себя, если бы не попрощалась с ним. Но бежала она поздней ночью как раз для того, чтобы не пересечься с Неврой, ведь если он будет настаивать, она вряд ли сможет ему отказать. — Ну, я думаю, что это и так заметно, — разводя руками, она весело улыбается, показывая себя и словно говоря: «Хэй, посмотри, я одета во все черное, при оружии и у меня сумка с припасами. Как думаешь, я похожа на беглеца?» Невра молчит и мрачнеет. Мрачнеет и Ириэль, едва кривя губы в улыбке. — Я не могу там больше находиться. — Что не так? Тебя до сих пор достает Эзарель? Или Лорейн снова шипела на тебя? Если да, то забей на них. Дай им разрешение, они бы и меня съели с костями. Какой же он глупый. Хотя нет, скорее недогадливый. Правда она бы тоже негодовала, если бы один из лучших членов твоей гвардии внезапно решил свалить под покровом ночи. Эльфийка тяжело вздыхает и забирает волосы рукой назад, качая головой. — Не в Эзареле и не в Лоре дело. — А в чем? — В тебе. Сказать, что Невра удивлен — это ничего не сказать. Как она и ожидала, вампир ошеломлен ответом. Настолько, насколько вообще можно чему-то удивиться в мире, полным волшебства, магии и странных существ. От этого становится тошно и смешно. Наверное, он думает, какая она глупая дура. Ириэль не сдерживается и тихо смеётся, глядя на то, как слова застревают в горле у этого оболтуса. — Знаешь, нельзя просто так трахать девку на протяжении года и заботиться о ней. Даже у такой своеобразной доброты есть последствия. Молчит. Поджимает губы и не смеет даже шевелиться. Забавно. Кажется, великому ловеласу всея Элдарии впервые стыдно за разбитое девичье сердце. Хотя, если честно, у Ириэль и разбивать-то было нечего, так что он просто потоптался по груде осколков. Но если честно, сейчас она хочет его поцеловать. Так сильно, что, кажется, вот-вот сойдет с ума от этого странного желания. Подойдя вплотную, она обхватывает его шею руками и, приблизившись, щекотно касается чужих губ своими. — Прости, что так неожиданно, клыкастик, но я думаю, что ты бы тоже не выдержал, если бы Эрна любила кого-то другого. Она тянется вперёд и целует. Невра даже не дергается, стоит всё так же неподвижно. Он не отталкивает её, не кричит и не размахивает руками. Он не называет её слабоумной и не смеется над ней и её «глупой любовью». Всё совсем не так, как представляла себе Ириэль, и это даже к лучшему. Она прикрывает глаза и наслаждается колким холодом губ всего несколько секунд, а потом просто улыбается и виснет на чужой шее. — Прощай. И, не забывай меня, ладно? Целует в щёку и, развернувшись на каблуках, идёт туда, куда направлялась изначально. Она чувствует на своей спине холодный взгляд ещё долго, но заставляет себя не оборачиваться до последнего. Натягивает капюшон и идёт, чуть опустив голову, до самого пляжа, чтобы поднять её лишь когда песок коснётся ног. Она широко и глупо улыбается, когда отвязывает лодку и, отойдя от берега, запрыгивает в неё, распуская парус. Сейчас она свободна. И хотя в груди ноет сердце, она не может перестать радоваться. Она увидела их снова. Серые глаза, смотрящие лишь на неё. Это был лучший подарок на прощанье. Невра не смеет оторвать глаз от удаляющейся тёмной фигуры, и даже когда она окончательно пропадает из виду, он ещё долго смотрит туда, где в последний раз она виднелась на фоне чёрного неба. Дрогнувшая рука касается губ и он не понимает, почему так ноет в груди. Словно он потерял что-то очень важное. На следующее утро он ходит задумчивый и ему всюду мерещатся серебристые, мягкие, словно шёлк, волосы. Ему чудится ехидная клыкастая улыбка и словно что-то вечно шепчет ему на ухо подколки и язвительные шутки. Он то и дело замирает в коридорах, будто его кто-то невидимый дёргает за руку. А потом он видит подол робы и древесные завитки рогов, пропадающие за углом, и спешит следом. Со временем эти призраки становятся всё прозрачнее и незаметнее. Он перестаёт их слышать и видеть. Чуть больше, чем через полгода — они пропадают совсем. Через год он забывает, что когда-то они вообще были. И хотя ему часто кажется, что чего-то в штабе не хватает — он не помнит, чего именно.