shine forever.

      Чувство, что я падаю в немое пространство, теряя себя. Я хочу, чтобы он обнял меня и спрятал под своим темным и теплым плащом. Я хочу почувствовать запах порошка от его льняной рубашки и тепло родных рук. Хочется, чтобы мы снова прятались под одним зонтом, напевая какую-то мелодию старой песни, и ломали сигареты, кидая в лужи и убегая, словно совершили преступление. Мы преступники: он преступник для меня, а я — для него. Мы украли сердца друг друга тихо, ночью, залезая под футболку или куртку...в чем ты уснул этой ночью? Я, например, этой ночью не сплю. А почему? Минхек...он в больнице.       Господин Ли садится за наш круглый обеденный стол и складывает руки в замок. Его глаза полны грусти и сожаления. Они смотрят на меня, изучая каждый миллиметр моего тела и моих глаз, он делает какое-то умозаключение и говорит присесть.       — Ты любишь Минхека? — я смотрю на него, затем на одеяло, в котором я спустилась вслед за мамой.       — Люблю, — я киваю, не смотря на него. Чувствую, как он тяжело вздыхает и вытирает выступившую слезу. — Почему вы так расстроены? — я смотрю на него и по привычке хватаюсь за его руку, такую черствую, но ухоженную и сильную. — Разве плохо любить человека? — на улыбке вылетают мои слова, а он сжимает мою руку в ответ. Такой интимный и приятный жест со стороны отца любимого мне человека заставил душу согреться.       — Любить - хорошо, это правда, но...       — Что вы хотите сказать? — я чувствую всем сердцем, что что-то случилось. Я слишком привязалась к Мину: я понимаю его с полуслова и чувствую каждую его боль - нет, мы не соулмейты, мы просто влюблены. Мое дыхание сбивается, а его слова словно нож в спину.       — Минхек в больнице, — я перестаю дышать. Тревога; я совсем забыла, что это такое, но сейчас она, как верная подруга, обнимает меня за плечи и гладит по голове, оставляя поцелуи. — Он попал в аварию, ехав по серпантину, — если бы я не села за стол, я бы не выстояла, я бы упала, потому что чувствую пьянящее головокружение и колики в сердце. Я узнала, что на дорогу выбежала косуля, которая вскочила из неоткуда, заставляя Минхека свернуть в кювет, врезаясь в дерево.       Вы верите в судьбу? Судьбу, которая играет в злые настольные игры, на самые бесстыдные желания. Она довольна собой, но не теми, кем владеет. Она ставит на карту жизнь и душу человека, который чем-то не угодил или просто надоел. Минхек надоел, наверно...       — Минхек в коме, — я даже не вытираю слезы. Они капают на стол, оставляя большие мокрые следы, а я все сильнее сжимаю руку отца своего парня. Меня коробит, и я путаюсь в мыслях. — Ты не хочешь поехать к нему в больницу?       Киваю и встаю из-за стола. Кажется, судьба ставит запятую, а не точку. Ту самую точку, на которой заканчивается жизнь.       — Переоденься, — слышу я и поднимаюсь по лестнице, ведя рукой по перилам.       Я всегда мечтала сохранить того, кто дорог, кто самый важный и незаменимый. Я в детстве мечтала жить на крыше и охранять родителей от летящих с неба звезд и метеоритов или падающих самолетов.       Я падаю на мягкий ковер, обнимая себя за живот. «Почему он?» Мне так больно и обидно, почему не я? Если это — карма, то пошла она на все четыре стороны этой комнаты, в которой я кусала его за плечи и проводила кончиками пальцев по ключицам. Не хочу даже говорить о своих чувствах, которые бьют и заставляют плакать. Я хочу кричать о несправедливости этой жизни и том, что люблю Минхека, по-настоящему люблю.       Я накидываю куртку и выхожу на улицу, которая усыпана желтыми листьями, прилипающими к моей мокрой от луж подошве. На улице смеркается, и сыро, как на моей душе: ничего радостного и воодушевляющего.       — Мне сказали, что его травма... — говорит Ли моей маме, сидящей на переднем сидении. Я сижу позади и смотрю на мелькающие дома, а в наушниках песня, которая напоминает мне о Минхеке: «Sucker For Pain». Я забываю о его коме и аварии, вспоминая, как он притягивал меня за руку к себе, заваливая на пол и отнимая телефон, чтобы я не отвечала на сообщения, чтобы я уделяла время только «своему парню». Под эту песню я вылазила в люк машины и чувствовала дуновение ветра на лице и в волосах, а Минхек смеялся надо мной, прибавляя громкость. Именно она играла на том вечере, когда он при всех признался мне в любви на той сцене, помните? Кажется, на моем лице улыбка: я как будто снова там, в том дне, с ним и его поцелуями. Ветер и запах сырости настиг меня, заставляя вернуться в реальность и вспомнить, что Минхек сейчас в больнице и в глубокой коме.       Я ненавижу больницы, а сейчас я имею отвращение к ним, ведь одна забрала Минхека.       — Так ты зайдешь? — мама выводит меня из ступора, в котором я нахожусь уже минут пять, стоя напротив двери в реанимацию. — Это твой шанс увидеть Минхека... — я смотрю на нее и не понимаю, о чем она. — Возможно, последний, — она закрывает глаза и делает знак молчать, — я ничего не хочу сказать или напророчить, боже, но он в глубокой коме, малыш, — я не сдерживаю эмоций и начинаю рыдать, осознавая всю пагубность моего положения.       — Помолчи, мам, — я выдыхаю, — он будет жив, понятно? — к нам подходит его отец, а я продолжаю, — и мы вместе вырастим ребенка, ВМЕСТЕ! — я открываю дверь и прохожу в просторный коридор, а господин Ли идет за мной.       — Нам туда, — я киваю и открываю очередную дверь.       Минхек. Я готова броситься к нему, что я и делаю, и трясу его за плечи, лишаясь здравого смысла.       — Успокойся! — меня оттаскивают от него, а я брыкаюсь и кричу что-то типа: «Отпустите! Все это — неправда! Минхек, очнись, прошу тебя, я же не смогу без тебя, Минхек!»       Сколько весен будет в его жизни и сколько новых годов он встретит? Сколько раз его оштрафуют за превышение скорости и сколько у него будет еще детей? Теряя людей, мы понимаем их значимость в нашей жизни. Возможно, я все иронизирую, но когда тебе говорят, что шансы на выживание равны тридцати процентами или там были не проценты? Я не слушала их, правда, я смотрела на него, на его поцарапанное лицо и белые, как снег, руки. Он мой брюнетистый бог, он мой смысл быть. Интересно, как бы он отреагировал, скажи я ему о беременности? Я уверена, он бы обрадовался, а потом задумался о будущем, в котором будет малыш, мы и наше — именно наше — прошлое. А если для него лето навсегда закончилось?       «Проснется тот, кто хотел не проснуться,» — читаю я в какой-то книге и думаю о Минхеке. Он как никто другой любил жизнь, или его заметки заставят подумать о другом? Я беру его мобильный, пересматриваю фотографии, кажется, я слышу его голос и резко оборачиваюсь на него: «Показалось, боже.» Читаю сообщения, где отец просит приехать пораньше, а мама пишет о том, что любит и скучает, ждет на ужин в воскресенье к пяти часам вечера. «Минхек, ты где?» — последнее сообщение от меня, принятое, а там неотправленное сообщение: «Я еду к тебе, а на заднем сиденье для тебя цветы.» Я тяжело вдыхаю, а мне до ужаса больно, словно в кислороде примесь хлорки. Застенчивые часы на моей руке тикают и пачкают эту чертову тишину, которая мне уже надоела и бесит. Мне становится жарко и плохо — я выбегаю из палаты Минхека, откидывая телефон на кресло, в котором я сидела. Я чувствую, как во мне зарождается жизнь, которая сейчас хочет кофе. Я же никогда не любила кофе, честно.       Мне хочется спеть для Минхека и не уходить отсюда. Он будто крепко спит, а ему снится море, как мне тогда в больнице, и ромашковое поле. О ромашках, мне бы не помешал ромашковый чай. А может, ему снится школа, которую я пропустила уже три дня, а может, бой курантов, под которые он загадывает самое заветное и наивное желание?       — Минхек, — я кладу руку на его, чувствуя, как дергаются его мышцы. — Пообещай, что ты проживешь еще много лет, — я сжимаю его пальцы, — Минхек, — ком становится в горле, — я не знаю, слышишь ли ты меня, — набираю воздуха, — но я сейчас пью кофе, — я смеюсь и закрываю рот рукой, — он такой вкусный, не зря ты его так часто пил. Мне очень захотелось попробовать... Минхек, у меня есть новости, — я провожу рукой по его лицу и сажусь на колени около его кровати, — мы же выпускники, — я оставляю след персикового блеска на его щеке и тут же вытираю, — а я уже беременна. Кажется, на выпускной фотографии я буду с пузиком, — я не люблю сентиментальные разговоры, но что-то поменялось во мне за эти несколько недель. Дверь его палаты хлопает, а во мне дрогнуло сердце.       — Вы кто? — женщина стоит в проеме двери и смотрит на меня с недоумением.       — А вы? — я смотрю на нее, а из ее руки падает пластиковой стакан. — Ты та самая, которой он покупал те цветы?       — Откуда вы знаете про цветы?       — Я знаю о Минхеке все, почти все, — добавляет она и ставит пакет на кресло. На котором я сидела. — Мой поезд узнать его получше ушел, а на ушедшие поезда не продают билеты...       На этих словах я поняла, что эта женщина — его мать. Та самая, которая ушла к молодому парню и оставила их общий дом. У Минхека ее глаза, но взгляд другой. Он смотрит проницательно, а она просто, без каких-либо оборотов.       — Ты давно здесь? — она смотрит на меня, — ты себя хорошо чувствуешь?       — Да, просто мне хочется кофе, — я мечтательно закрываю глаза и слушаю снова знакомую мне тишину.       — Ты можешь отдохнуть, я побуду с ним, — я киваю и беру куртку. — Я вернусь, совсем скоро, — надевая маску радости, я смотрю на нее, — всего доброго.       Легкость или свобода — что я чувствую сейчас, идя по пустой темной улице, освещенной фонарями? Я верю, что Минхек будет жив, ведь так не может быть, чтобы смерть забрала его и оставила меня одну. Одну на растерзание судьбе и карме, объединившихся против меня. Наверно, Минхек — тот, о котором мечтают девушки и матеря желают своим дочерям: он носил меня на руках, дарил цветы и подхватывал на льду, не давая упасть. Я не была дома так долго, что кажется, я забыла, где моя комната и где лежат мои серьги и кольца. Ну и ладно, забыла, нестрашно, главное - не забыть адрес этой больницы, на крыше которой я сижу и думаю о самом ценном человеке, с которым я пошла на самый огромный риск за право оставаться счастливыми. Я счастлива, что Минхек как мой антоним — полная моя противоположность, но люблю когда говорят, что «противоположности притягиваются». Мы с ним как плюс на минус, как черный с белым, как Инь и Ян. Сейчас я подпеваю старой песне и спотыкаюсь об аккорды, чувствуя, как телефон вибрирует в кармане куртки.       — Ты где? Почему тебя нет у Минхека? — мама чем-то явно взволнованна.       — Я рядом, к нему приходила его мама...       — Рядом? Где?       — Я на крыше, мам, не волнуйся, — я говорю тихо и размеренно, я смирилась со своим положением.       — Почему ты так спокойна? — я слышу, что она плачет.       — А почему ты неспокойна, что произошло?       — Приди в палату к Минхеку, — она говорит тихо и выдыхает. Я, не дослушав, срываюсь с места и бегу вниз по ступенькам, думая, «что же там произошло?».       Я, например, этой ночью не сплю.