Лебединая песнь ангела

      В эту ночь Лотте приснился невероятно яркий, но странный сон. В призрачном видении она неспешно прогуливалась по цветущему саду, полной грудью вдыхая медовые ароматы жимолости, фрезий и тубероз. Солнце щедро расточало золотые лучи, и девушка словно наяву ощущала кожей их теплые прикосновения. Слух ласкала звонкая трель певчих птиц, скрытых в ветвях цветущих деревьев. Все вокруг дышало безмятежностью и покоем, и Шарлотта невольно подумала, что это, наверное, и есть рай. Прикрыв глаза, она закружилась по дивному саду, чувствуя, как прохладные травинки щекочут босые ступни. Умиротворение наполнило ее душу небывалой легкостью, и девушка улыбнулась. Лотта уже была готова всецело раствориться в цветущем великолепии, как вдруг до ее слуха донеслась тихая музыка. Мелодичные звуки невесомо рассыпались по клавишам, порождаемые чьими-то чуткими пальцами. Нежные, завораживающие аккорды плыли по саду, порождая в душе щемяще-сладкое чувство, которому девушка не могла найти объяснения. Оно тревожило, и в то же время Саттон жаждала его, стремясь познать всем естеством, впитать вместе с дивной мелодией. Прислушавшись, Шарлотта сделала несколько робких шагов в сторону, откуда доносились нежные звуки, и замерла в нерешительности. Наконец, обогнув куст цветущего персика, она вышла к небольшой беседке, увитой зеленью. Там, спиной к ней, за фортепиано сидел мужчина. Девушка подошла к нему ближе и затаила дыхание, боясь разрушить очарование момента. Некоторое время она стояла молча, прикрыв глаза и наслаждаясь восхитительной игрой мастера, а затем протянула руку и коснулась плеча музыканта. Он вздрогнул, напрягся, и мелодия прервалась тонким дрожащим звуком. Лотта уже пожалела о своем необдуманном поступке, но руку не убрала, ибо знала, кто перед ней, и чье лицо она вот-вот увидит. Сколько часов Саттон провела в мыслях об этом человеке, мечтая, что однажды он сядет за инструмент и сыграет лишь для нее одной. Тогда на целом свете тогда не будет девушки счастливее… Но, увы, никогда не бывает так, как хочешь. С замирающим сердцем Лотта ожидала, когда пианист повернется к ней. Девушка не чувствовала обиды и досады, пожирающих ее наяву, лишь трепетное нетерпение. А музыкант все не торопился, словно оттягивая неизбежное. И вот, наконец, он медленно поднял голову. Саттон, вскрикнув, отшатнулась, в ужасе прикрыв рот ладонью. У Зака не было лица, лишь белесое пятно, словно чудовищный слепок скульптора-неумехи, безо всяких намеков на рот, нос или глаза. Существо — иного определения Шарлотта подобрать не могла — протянуло к ней руки и глухо замычало, пытаясь что-то сказать, но девушка просто не могла совладать с охватившей ее паникой. Она медленно, шаг за шагом, пятилась от безликого, желая любой ценой вырваться из этого кошмара. А существо все протягивало руки в немой отчаянной мольбе, и это только усугубляло положение Лотты. От ужаса у нее перехватило дыхание, внутри все сжалось, ноги противно задрожали. Стоны безлицего громом отдавались в ушах, хотя Саттон удалось отойти на довольно-таки порядочное расстояние. Отступая, она споткнулась обо что-то и, неловко взмахнув руками в попытке удержать равновесие, камнем ухнула вниз, прямо в чернильную темноту…       …Сон покидал Шарлотту постепенно, словно стекая по капле обратно в Лету, реку забвения. Она перевернулась на спину и тяжело вздохнула, чувствуя, как наваждение постепенно сходит на нет, и вместо этого на душу сходит упоительное по своей чистоте спокойствие — это всего-навсего дурной сон, ничего более. Однако тоненький голосок суеверия глубоко внутри настойчиво твердил лишь об одном: столь яркое видение может стать свидетельством грядущих событий, причем далеко не добрых. Такое уже случалось с ней, и не раз. Как и тогда, когда умер их с Вики отец.       В те холодные предрассветные часы январского утра Лотта увидела странный сон. Ей снились пронзительно-голубое небо, такое недостижимо далекое, что сердце замирало; белые шапки величественных гор, сияющие в лучах солнца, и малейшего взгляда на них хватало, чтобы глаза заслезились, и перед внутренним взором еще долго плясали цветные пятна. И еще эта звенящая пустота вокруг. Все как будто дышало какой-то торжественностью, величием и спокойствием, которое не хотелось нарушать. Она как будто парила незримым наблюдателем, была растворена в свежем горном воздухе, свободная и невесомая. И тут Шарлотта увидела отца. Он, целиком облаченный в белое, поднимался по склону горы; ветер парусом надувал свободную рубаху и трепал волосы — некогда темные, а теперь уже с густой сединой. Отец шел, подставляя лицо солнцу и бьющему в лицо ветру, шел навстречу другой фигуре в белом, маячившей на ближайшем склоне. Лотта присмотрелась: вне всякого сомнения, это была та удивительно красивая женщина, чье фото отец держал на столе, заваленном рукописями и черновыми заметками, и обращался к нему лишь тогда, когда оставался в тишине и одиночестве своего кабинета, пропахшего сандаловым деревом, табаком и старой бумагой. Он часто говорил младшей дочери, что эту красавицу звали Энни, и Шарлотта, когда вырастет, будет ее точной копией. Конечно, девочке в это не верилось. Во-первых, ее снедала ревность из-за того, что папочка держит на столе фото чужой тети, пусть даже мама и была не против этого. Во-вторых, крошке Лотти казалось, что ей никогда не стать такой, как Энни: уж слишком большеротой и большеглазой казалась она самой себе — ну вылитая древесная лягушка! А фигура? Ноги худые и длинные, точно у жеребенка, сама тощая, нескладная! Нет никаких сомнений: папочка просто лукавил и кормил ее красивыми небылицами.       Итак, Лотта видела, как отец идет навстречу к этой изящной темноволосой женщине, а она терпеливо ждет его, лучезарно улыбаясь, и ветер треплет ее одежды. Шаг, еще шаг, и руки отца и Энни соединяются. Хриплый возглас протеста уже готов сорваться с губ Шарлотты, но она не в состоянии издать ни звука… А потом они просто исчезли, и сон прервался, чтобы уступить место полному слез и скорби настоящему, где отец больше никогда не сядет за свое рабочее место, не бросит на нее лукавый взгляд из-под очков, не пригласит ее к себе на колени и не будет рассказывать ей занятные истории и уморительные небылицы. Он ушел со своей Энни, ушел навсегда, оставив своих девочек совершенно одних…       Лотта обвела ничего не выражающим взглядом полумрак комнаты. Судя по тому, насколько размытыми казались очертания мебели и отдельных вещей, солнце вскоре покажется из-за горизонта. Слепо белели в темноте освобожденные от плакатов Зака стены, и из-за этого комната, в которой она прожила столько лет, казалась какой-то чужой и неуютной.       Девушка вновь закрыла глаза и вздохнула. Может, удастся еще немного вздремнуть, прежде чем день окончательно вступит в свои права? Увиденный ею тревожный сон постепенно таял, безликий призрак отступал, но легкое беспокойство по-прежнему сдавливало сердце. Что было тому виной? Ночное видение или события, произошедшие накануне?       Шарлотта беспокойно заерзала в постели, перевернулась на другой бок и натянула простыню на оголенные плечи, чувствуя, как легкая дрожь пробегает по ее телу. Что ж, что ни говори, не так-то просто оставить позади то, что произошло между ней и Заком. Пора взглянуть правде в глаза и быть честной хотя бы с самой собой.       Это было чудесно. Волшебно. Непередаваемо чарующе. Ту ночь, когда в голове шумело непривычное шампанское, по телу расплывалась томная нега и рядом был желанный и недосягаемый прежде мужчина, стереть из памяти будет ой как не просто. Даже несмотря на то, чем же закончилась чарующая сказка — болью, тоской и обидой. Но ведь, если подумать, Зак Ллойд не давал ей никаких обещаний, и Шарлотта сама прекрасно понимала, на что идет, на что соглашается, и, черт возьми, страстно желала этого. Эта ночь изменила ее… Да, теперь она чувствует себя несколько иначе. Она стала женщиной, выпив вместе с Заком хмельного вина страсти и желания. Разница состояла лишь в том, что Ллойд пил из этой чаши часто и крупными глотками, уже давно пресытившись чувственной сладостью, а она лишь впервые пригубила колдовской напиток. Да, это и вправду можно было бы считать любовным приключением, будь подобное для Шарлотты в порядке вещей. Приключения, особенно любовные, имеют обыкновение стираться из памяти, но девушка знала, что навсегда сохранит в сердце ту ночь, жар поцелуев и бесстыдную жадность ласк… Сохранит, но не будет возвращаться к этим воспоминаниям раз за разом, лелея их и жалея себя. Она будет двигаться дальше, смело глядя в будущее. Их с Заком пути никогда больше не пересекутся, так зачем же терзать и накручивать себя, как делала это сломленная Вики? Ее старшая сестра оступилась, упала, но не нашла в себе сил подняться. Она же, Лотта, смело продолжит путь, позволив дыханию времени иссушить ростки душевной боли и обиды. Ведь ее жизнь еще только начинается!..       И тут, словно возвещая начало новой жизни Шарлотты, заиграл будильник. Тяжело вздохнув, девушка перекатилась на другую сторону кровати и отключила сигнал. Да уж, за размышлениями время летит незаметно… А между тем, сегодня предпоследний день лета и, стало быть, ее последнее выступление в «Ретро». Еще немного — и Лотту встретят учебные будни в стенах Джульярдской школы. Этот день — своего рода рубеж между ее прошлым и многообещающим будущим, поэтому ничто не должно его омрачить или испортить. И она призовет на помощь все свое обаяние и самообладание, чтобы так оно и было.       Когда Лотта спустилась вниз, Вики уже была на ногах и накрывала стол к завтраку. Из кухни доносился щекочущий обоняние аромат жареной грудинки и свежесваренного кофе. Пожелав сестре доброго утра, девушка ловко выхватила из ее рук стопку тарелок и, напевая что-то себе под нос, принялась расставлять их на столе. Вики ничего не ответила, лишь многозначительно вскинула брови и вернулась на кухню, чтобы приготовить омлет. Пока она суетилась у плиты, Лотта успела поджарить тосты, поставить на стол плетеную корзинку со столовыми приборами, кофейник и масленку, аккуратно разложить полотняные салфетки. Миссис Саттон, урожденная Олбрайт, выросла в аристократической среде, где весьма трепетно относились к соблюдению всех мелочей, отличающих приличный дом от им подобных. На том некогда настаивала ее бабушка, пережившая двух мужей и времена Великой Депрессии, затем — мать, и, наконец, она сама приучила дочерей, что стол всегда должен быть накрыт надлежащим образом вне зависимости от времени приема пищи.       Наконец, все было готово. Виктория разложила омлет и поджаренную грудинку по тарелкам, разлила по стаканам апельсиновый сок, и они с Лоттой заняли свои места, ожидая, когда же к завтраку спустятся еще две представительницы семьи Саттон: самая старшая и самая младшая.       Наверху раздались шаги, донесся легкий переливчатый детский смех, и вскоре в столовой, расцветая улыбками, появились бабушка и внучка, две лучшие подружки. Мэдисон Саттон, поприветствовав дочерей, села на свое место по правую сторону от главы стола (даже после смерти супруга она не изменяла своим привычкам, хотя место Патрика пустовало уже много лет) и чинно расправила салфетку на коленях. Остальные последовали ее примеру с некоторым опозданием, так как живая и непосредственная Лила была менее сдержанной в приветствиях, чем ее бабушка, и потому поприветствовала мать и тетю искренними объятиями и поцелуями.       Итак, все девочки Саттон, как их некогда называл почивший хозяин дома, собрались за столом. Трудно было найти людей столь похожих и непохожих одновременно. Вот, скажем, Виктория. Из всех присутствующих внешне она была больше всего похожа на отца: темноволосая, сероглазая, с обаятельной улыбкой, которая, впрочем, весьма редко скрашивала ее серьезное лицо. Но, в отличие от Патрика, Вики была более приземленной — в большей мере оттого, что ей пришлось рано повзрослеть и частично взвалить на свои плечи заботы о благополучии их маленького женского мирка.       Ее дочь Лила в силу своего возраста была активной и веселой, порой даже шаловливой. Глядя на нее, Виктория раз за разом поражалась, насколько девочка похожа на незабвенного Калеба. Саттон предпочла бы видеть в Лиле свою собственную копию, как это порой бывало среди матерей-одиночек, но каштановые волосы, зеленые глаза и милая ямочка на подбородке упрямо выдавали в ней Торнтона, как ни крути. Но это не мешало матери любоваться своей непоседливой и жизнерадостной дочкой, холить и лелеять ее до самозабвения, как главное сокровище своей жизни. Вот и сейчас глаза Виктории лучились теплом, стоило ей взглянуть на весело щебечущую Лилу. Она словно сбрасывала на время маску, становясь мягче, женственнее, миловиднее.       Разница в возрасте между Лоттой и ее племянницей составляла всего семь лет, и некоторые люди, впервые сталкиваясь с семьей Саттон, всерьез считали Лилу младшей дочерью Мэдисон. В этом не было ничего удивительного: миссис Саттон выглядела моложе своих лет, хотя пару лет назад отметила свой пятидесятилетний юбилей. Возраст и материнство пошли ей на пользу: формы стали гораздо более пышными, изгибы фигуры — плавными и женственными, хотя до замужества юную Мэдисон дразнили скелетом за излишнюю худобу и угловатость, и лягушонком за большие, чуть на выкате, глаза. Теперь же женщина неустанно слышала в свой адрес комплименты и лестные предложения когда-нибудь встретиться за ужином. Она, улыбаясь, принимала комплименты и отказывала в свидании: для нее существовал только один мужчина — ее муж, даже после стольких лет вдовства.       Мэдисон была для своих дочерей образцом для подражания, идеалом, настоящей леди: верной, любящей, в меру строгой, сдержанной, по-женски мудрой, вежливой и предупредительной. Они никогда не видели ее в разобранном виде — халате, тапочках, с бигуди на волосах или питательной маской на лице. Вот и сейчас она вышла к завтраку, облаченная в легкую блузку в бело-розовую полоску и белые брюки прямого покроя. Густые темно-рыжие волосы были собраны в аккуратный узел на затылке, а лицо чуть тронуто косметикой. Она владела книжным магазинчиком, доставшемся ей по наследству, потому спешила туда каждое утро, чтобы проверить, как идут дела, встретиться с поставщиками или даже просто походить между массивными полками, вдыхая особый книжный запах.       Если Вики была больше похожей на отца, то Лотта, напротив, унаследовала черты матери: глубокие карие глаза, худощавое тело, точеные скулы, большой рот, а также недюжинное самообладание и оптимизм. Однако порой Мэдисон ловила себя на мысли, что младшая дочь с каждым годом становится все более похожей на Энни, первую жену Патрика. Она не раз была свидетелем того, как муж, сажая малышку Лотту на колени, порой называл ее Энни или показывал девочке ее фото. И еще эта ее пробудившаяся любовь к музыке и пению (первая миссис Саттон умела играть на пианино и обладала красивым сопрано) немало настораживала. И если бы она точно не знала, что родила Шарлотту спустя двадцать один год после гибели Энни, то заподозрила бы что-то неладное. Но и от этих совпадений мороз пробегал по коже. Однако это ни в коей мере не сказывалось на любви Мэдисон к дочери. Как и любая мать, она искренне гордилась успехами своих девочек, хотя в последнее время сердце у миссис Саттон было не на месте.       Сидя за завтраком, Мэдисон не сводила встревоженного взгляда с лица Шарлотты. Сегодня она казалась веселой и оживленной, хотя вчера, вернувшись домой, выглядела довольно-таки неважно. Небрежно причесанная, бледная, в концертном платье вместо привычных джинсов и футболки, но убийственно спокойная, Лотта с показным равнодушием объяснилась с матерью и сестрой, а затем провела в своей комнате практически весь день. От переживаний и бессонной ночи у Мэдисон разыгралась мигрень, и она тоже была вынуждена провести некоторое время в постели. И пускай сейчас Лотта выглядела безмятежной и улыбчивой, материнское сердце чувствовало, что все это — лишь маска, попытка скрыть что-то от родных людей. Интуиция также подсказывала ей, что без мужчины здесь не обошлось… Неужели младшенькая может повторить судьбу старшей?       Ах, как же Мэдисон хотелось уберечь своих девочек от боли и разочарований! Как бы хотелось, чтобы они испытали то же счастье, что и она сама, встретив Патрика и подарив им жизнь! Но у судьбы свои законы, у каждого свой путь. Но женщина свято верила, что ей под силу поддержать дочерей на их дорогах жизни, какими бы они ни были. Чуть позже, пообещала себе Мэдисон, она обязательно поговорит с Лоттой. Ну, а пока…       — Мама, что-то не так? — спросила Шарлотта, поймав напряженный материнский взгляд.       — Нет, дорогая, все в порядке, — Мэдисон тепло улыбнулась и, коснувшись салфеткой уголков губ, обратилась к старшей дочери: — Спасибо за завтрак, милая. Мне уже пора в магазин.       Она поднялась с места, и Вики поспешно последовала ее примеру.       — Я подвезу тебя.       Мэдисон кивнула и вышла из столовой, оставив Викторию дать оставшимся последние указания:       — Не забудьте убрать со стола и вымыть посуду. Еще я составила список покупок, так что одной из вас придется сходить в супермаркет… Да, еще нужно полить цветы. Надеюсь, справитесь?       — Да, капитан! — шутливо отсалютовали Лотта и ее непосредственная племянница. Вики смерила сестру снисходительным взглядом. «Ведет себя как ребенок», — подумала она, покидая столовую вслед за матерью. Надо было поторопиться, чтобы не попасть в пробку, иначе начальник устроит очередной разнос за опоздание.       Когда шум отъезжающего автомобиля затих, Лила и Лотта обменялись выжидающими взглядами.       — Предлагаю разделить обязанности по справедливости, — провозгласила девочка, смешливо наморщив нос. — Я иду за покупками, а ты делаешь все остальное. Идет?       — Какая хитрая! — хохотнула Шарлотта. — А деньги у тебя есть?       Лила надула губки и обиженно взглянула на тетку исподлобья:       — Эй! Предполагалось, что ты мне их дашь!       — Ну уж нет! Твоя мама в прошлый раз выразилась предельно ясно: за покупками без взрослых ни ногой. И тут я ее поддерживаю.       — У-y-y, зануда! — протянула девочка, разом теряя энтузиазм. Лотта оставила ее реплику без внимания, предложив вместо этого иной вариант деления обязанностей по справедливости:       — Значит, так: я убираю со стола и мою посуду, а ты тем временем поливаешь цветы. Можно наоборот. А затем мы вместе пойдем за покупками. И, так уж и быть, купим себе по рожку мороженого на обратном пути.       Подобный расклад пришелся Лиле по вкусу. Не прошло и половины часа, как посуда была вымыта и отправлена на сушилку, а цветочные клумбы щедро орошены. Наскоро переодевшись, Лотта с племянницей, надев солнцезащитные очки и соломенные шляпки, привезенные в прошлом году с морского побережья, вышли из дома.       По ту сторону дороги они заметили фургон и крепких мужчин в рабочих комбинезонах, которые выгружали из машины мебель, бытовую технику, какие-то коробки, а затем заносили их в дом напротив. Лотта и Лила остановились, заинтересованные происходящим. Соседский дом пустовал вот уже полгода, и вот теперь, по всей видимости, кто-то его купил. На ступеньках у входа в дом, чуть в стороне от происходящего, и в то же время в центре внимания любопытных соседок, находились двое: невысокая светловолосая женщина в белом сарафане и мальчик, на вид лет десяти-двенадцати — по всей видимости, ее сын. Они молча наблюдали за работой грузчиков, а затем быстро переговорив с одним из мужчин, зашли в дом.       — Видишь, — Шарлотта обратилась к Лиле, — похоже, у тебя будет новый друг.       Девочка пожала плечами:       — Не знаю. Об этом пока рано говорить.       Лотта весело хмыкнула, но от комментариев воздержалась. Девочки из класса Лилы, и даже некоторые мальчики избегали общества шалуньи Саттон, которая была, скорее, Томом Сойером, чем Бекки Тэтчер. На первый взгляд Лила казалась хорошенькой девчушкой с едва заметной россыпью веснушек, длинными каштановыми волосами, аккуратно заплетенными в косу или собранными в прическу «конский хвост». Глядя на ее невозмутимое личико невозможно было даже предположить, что она всего несколько минут назад тщательно вымыла доску мыльной водой или натерла парафином чью-то тетрадь. Шалости ее были безобидными, но все-таки могли доставить несколько неприятных минут тем, кто с ними сталкивался. Обществу девчонок Лила предпочитала общество мальчишек, затевая с ними шумную возню. А новеньким, если такие объявлялись в их классе, Лила устраивала что-то вроде проверки: как они отреагируют на розыгрыши? Естественно, шалости эти были в большинстве своем безобидными. Если «подопытные» не устраивали истерики и не бежали жаловаться учителю, то проверка была пройдена. Если же нет, то нытика предавали анафеме, то есть полному забвению со стороны негласных лидеров. В общем, Лотте не пришлось долго гадать над тем, в чем же заключалась мнимая индифферентность Лилы. По всей видимости, она уже всерьез задумалась над тем, какую проверку устроить соседскому мальчишке. Остается лишь надеяться на дремлющее благоразумие шалуньи.       Солнце еще не достигло зенита, но палило нещадно. Раннюю утреннюю прохладу уже стремительно сменял одуряющий летний зной, нетипичный для конца августа в здешних местах. Становилось душно; асфальт, казалось, плавился под ногами, поэтому прохлада, царившая в супермаркете, показалась Лотте и Лиле сущим благословением. Они неспешно прогуливались между стеллажами с продуктами, то и дело сверяясь со списком и наполняя тележку покупками. Порой тетя с племянницей спорили, арахисовое масло какой фирмы-производителя вкуснее, какое молоко купить — кокосовое или миндальное, или стоит ли покупать что-либо кроме того, что есть в составленном Викторией списке.       Так, переговариваясь, они свернули в соседний проход и едва не наехали на рыжего долговязого парня, который что-то высматривал на верхней полке стеллажа с чаем.       — Эй, полегче! — воскликнул он, отпрыгивая назад. Лотта издала сдавленный возглас:       — О, прошу прощения! Мы не… — последние слова замерли у девушки на губах, когда она, прищурившись, посмотрела на чудом избежавшего столкновения с тележкой парня. — Роджер?       — А? — растерянно заморгал парень, услышав свое имя. Затем, присмотревшись внимательней к собеседнице, улыбнулся во весь рот, являя симпатичные ямочки на щеках. — Крошка Лотта Саттон? Ты ли это?       — Ну, уже не крошка, как видишь, — рассмеялась она, разводя руками. — Какими судьбами здесь? Сколько лет мы не виделись?       — Больше шести — это точно! — парень провел рукой по густой, медно-красной шевелюре и ухмыльнулся. — А вернулся из-за того, что кузен предложил мне долю в бизнесе, при условии, что я перееду сюда и буду ему помогать.       — И что же это? — полюбопытствовала Лотта.       — Ландшафтный дизайн.       — Вот как? Неплохо! А как же учеба?       — С колледжем покончено, — довольно усмехнулся Роджер. — Я получил свой диплом этим летом.       — Поздравляю, — Лотта была искренне рада успехам друга детства, и ей хотелось бы поговорить с ним подольше, но тут в разговор вмешалась Лила, которая до того момента стояла рядом, непривычно притихшая.       — Может, уже пойдем? — капризно протянула девочка, привлекая к себе внимание заболтавшейся тетушки.       Роджер тут же обратил на нее свой лукавый взгляд.       — А это, должно быть, Лиловый Цветочек? * — произнес он, хитро прищурившись. — Надо же, как выросла! Настоящая дама! Сколько тебе лет? Четырнадцать, наверное?       — А вот и нет, — Лила широко улыбнулась, чувствуя при этом непривычную робость, — всего лишь одиннадцать!       — Вот как? — Роджер подхватил ее игру, изобразив на лице неподдельное удивление. — А я-то думал… — с этими словами парень подмигнул ей и, протянув руку, легонько ущипнул за подбородок. — Красавица!       Лила вспыхнула маковым цветом и стушевалась. Она еще не вполне сознавала, что обладает совершеннейшим оружием манипуляции — зачатками обаятельной силы красоты, напоминающей нежный, нераспустившийся еще бутон розы. Впрочем, девочку пока что мало интересовала эта сторона жизни. Но ее родные понимали: стоит Лиле расцвести, стоит хотя бы раз воспользоваться своей красотой как оружием, как грянет гром.       Стоило Роджеру назвать Лилу красавицей, как она сразу же взглянула на него другими глазами. Что-то древнее, как мир, вспыхнуло в ее груди и искрами блеснуло в глазах, горячей волной разлившись по всему телу, и Саттон захотелось вдруг впитать в себя его облик, весь до капли, навсегда запечатлеть в памяти, жадно поглотить, не желая делить с кем-либо еще. Даже с тетей, с которой у Роджера было столько общего.       Эти новые чувства смутили Лилу, заставив покраснеть даже мочки ушей, и она, дабы окончательно не потерять репутацию озорной девчонки, сделала шаг назад и рассмеялась:       — И ты тоже ничего. Пусть даже рыжий и долговязый!       — Лила! — тут же одернула племянницу Шарлотта, но Роджер, смеясь, остановил ее взмахом руки.       — Не стоит, Лотта! Против правды не попрешь… — тут парень бросил быстрый взгляд на экран смартфона, сверяясь со временем, и, словно бы извиняясь, произнес: — Что ж, хотел бы я поболтать подольше, но, увы, некогда — кузен ждет. Был рад встрече!       — Аналогично! Надеюсь, когда-нибудь еще пересечемся, — последовал незамедлительный ответ. Друзья распрощались и отправились по своим делам.       Лотта и Лила, побродив еще немного по супермаркету, купили все необходимое по списку, плюс два рожка клубничного мороженого, и снова вышли из блаженной прохлады супермаркета в одуряющий августовский зной.       Пока они шли домой, Лила не произнесла ни слова, словно крепко о чем-то задумавшись. Встреча со старым другом тети Лотты произвела на нее неизгладимое впечатление, в особенности странная реакция на комплимент Роджера, которая и сейчас давала о себе знать приятной дрожью в коленях. Никто из мальчиков никогда не называл ее красавицей. Увы, это так. Для них Лила Саттон была «своей в доску», с ней легко было затевать различные проделки и носиться по двору. Это других девчонок они дергали за косички и делали все возможное, чтобы обратить на себя их внимание. Впрочем, Лиле это и не нужно было. До сегодняшнего дня.       Теперь все ее мысли занимал Роджер — высокий, рыжий и такой взрослый!.. И он назвал ее красавицей. Хммм. Что ж, пожалуй, теперь она поняла, что именно обсуждают местные трещотки, собираясь за дальним столиком в школьной столовой. Но Боже упаси опуститься до их уровня! Ни за что на свете не станет она гримасничать, называя это кокетством, или обсуждать столь личные вещи с кучкой подруг-однодневок. Это ее тайна — и точка!       Красавица. Красавица! Красавица…