Лебединая песнь ангела

      Когда Лила была ребенком, она не раз интересовалась у матери, кто ее папа, где он, и почему не живет вместе с ними. Все началось, когда девочка стала посещать детский сад. Она стала замечать, что иногда ее друзей приводят или забирают из садика не мамы, а какие-то дяди, которых воспитательница называла «папы». Лила быстро сообразила, что папа — это такой же член семьи, что и мама, когда увидела родителей одного мальчика вместе. А у одной девочки, кстати, и вовсе был только папа, но не было мамы, что было само по себе удивительно. Саму Лилу приводили и уводили либо мама, либо бабушка, и лишь изредка тетя Лотта. Оттого ей и казался странным тот факт, что в их маленькой семье нет папы.       Первый вопрос на эту тему Лила с детской непосредственностью озвучила в машине, когда Виктория забирала ее из садика домой. Малышка не придала значения тому, как побелели костяшки маминых пальцев, сжавших руль — она во все глаза смотрела на самого родного человека и с нетерпением ожидала ответа.       — У нас нет папы, Лила, — последовал неожиданно твердый ответ, и девочка, ощутив, что что-то не так, испуганно замолчала, не решаясь продолжать расспросы. Чтобы подсластить пилюлю, мама начала вполголоса рассказывать ей небылицы об аисте и службе по доставке младенцев. Лила немного расслабилась и, к видимому облегчению Виктории, направила свое любопытство в другое русло.       Вопрос был закрыт, но лишь на время. Лила чувствовала, что мама чего-то недоговаривает, что ей неприятна эта тема, но, взрослея, девочка никак не могла выбросить эту навязчивую идею из головы. Она хотела знать правду, осознавая, что ничего хорошего ей не услышать. И чем старше она становилась, тем сильней крепло это осознание; но, тем не менее, Лиле хотелось узнать об отце хоть что-то, отдаленно напоминающее правду. Однако вопросы — прямые ли, робкие ли, — всегда получали один и тот же уклончивый ответ.       Наконец, терпению Лилы пришел конец. Как-то раз, вернувшись со школы, девочка, не потрудившись снять верхнюю одежду, с весьма решительным видом поднялась прямиком в комнату матери. Она была там — сидела за старинным секретером и подсчитывала расходы семьи за текущий месяц. Сделав глубокий вдох, младшая Саттон ринулась в бой:       — Мама, мне надо серьезно с тобой поговорить!       Виктория вздрогнула и повернулась, снимая очки:       — Что такое? Что-то случилось в школе? Что-то серьезное? — неподдельная тревога и участие, сквозившие в голосе матери, едва не лишили Лилу остатков смелости, но она взяла себя в руки и нетерпеливо качнула головой.       — Нет, дело не в этом. Дело во мне… и в тебе, — сглотнув застрявший в горле ком, девочка решила перейти к сути. — Знаешь, я уже не один раз прошу тебя рассказать мне об отце, но ты всякий раз отвечаешь, что его нет. А так ведь не бывает! — повысила она голос, сжав кулаки. — Не бывает, с точки зрения биологии! Нельзя воспроизвести потомство без участия самца или кого-то там мужского пола! Знаешь, каждый раз, когда миссис Биверс рассказывает нам о пестиках-тычинках и всяких видах размножения, я тут же вспоминаю тебя и твои слова о том, что у меня нет отца. Это все вранье! Чистейшей воды ложь! Кто он, мама? Кто мой отец? Неужели тяжело хотя бы раз сказать правду?! — выкрикнув это, Лила заплакала, дойдя до предела собственной выдержки.       Виктория выслушала каждое слово упрека с бледным, отрешенным лицом. Опустив голову, она смотрела на собственные руки, на длинные пальцы с чистыми, аккуратно подстриженными ногтями, и множество мыслей проносились в ее голове. Женщине отчаянно хотелось подбежать к дочери, заключить ее в свои объятия и баюкать, точно маленькую, пока не высохнут слезы… И в то же время она понимала, что Лиле не нужна ее жалость, а лишь правда, которую она, Вики Саттон, так долго и упорно скрывала, ведомая чувством жгучего стыда.       — Хорошо, — голос женщины прозвучал глухо и надтреснуто. — Ты хочешь правду? Тогда слушай. Я не буду называть тебе имя этого человека, скажу лишь, что я отчаянно и слепо любила его. Это была моя первая и последняя любовь к мужчине. Он был старше меня, а я была достаточно молода и глупа, чтобы вообразить себе, что между нами какая-то… химия, — она невесело улыбнулась, глядя на напряженное лицо дочери. — Я провела с ним всего одну ночь, и после этого наши дорожки разошлись навсегда. Все, что я вынесла из этой истории — это беременность, свидетельство моего позора. Точнее, так я думала до того, пока не взяла тебя, крошечную, на руки. И тогда… — лицо Виктории просияло, — тогда я решила, что ты будешь моей и ничьей больше. Станешь моим счастьем, смыслом жизни, центром Вселенной. Я родила тебя для себя, и точка. А тот, о ком ты так упорно пытаешься узнать, даже не подозревает о твоем существовании. И я постараюсь, чтобы так и оставалось. Ну что, твое любопытство удовлетворено?       Лила молчала, не зная, что теперь ей делать с этой правдой. Да, она узнала все, что хотела, но стало ли ей от этого легче? Нет. Она понимала, почему мама все время увиливала от ответа — кому приятно воскрешать в памяти мгновения стыда и позора? Она, Лила, была нежеланной. Это было все, о чем ей напоминал юношеский максимализм. Все прочие слова о безграничной материнской любви были смыты, точно начертанные на песке слова. Девочка остро ощутила боль и обиду, и глаза ее вновь наполнились слезами.       Но Виктория на этот раз не стала сидеть на месте. Боль Лилы была и ее болью, она чувствовала ее так же остро, как и свою. Она вскочила с места, заключила дочь в крепкие объятия, и они обе разрыдались, чувствуя, как слезы смывают с души бремя стыда, обиды и невыносимой боли. Это было сродни вскрытию загноившейся раны, причинявшей невыносимые страдания. Да, это болезненно, но жизненно необходимо — и для физического, и для психического здоровья; а душевные раны залечить не так-то просто. Выплакавшись и впервые в жизни поговорив по душам, мать и дочь навсегда закрыли болезненную для них обеих тему и открыли для себя новую страницу в жизни, без недомолвок и двусмысленности.       Но, как бы то ни было, Виктория не могла не признать очевидное: Лила была дочерью своего отца. От него она унаследовала не только отменные внешние данные и пробивной характер, но и любовь к точным наукам, в особенности к химии. Так что Виктория даже не удивилась, когда ее повзрослевшая дочь, без пяти минут выпускница, изъявила желание поступить в медицинский колледж на фармацевта — против генов не попрешь. Сердце матери сжалось: она вспомнила себя в этом возрасте и то, как беременность помешала ей осуществить мечту. Теперь эстафету переняла Лила — ее приняли в тот же колледж и на ту же специальность, что и Вики почти восемнадцать лет назад! Чем не ирония судьбы?       Виктория стояла на пороге и со щемящей сердце грустью наблюдала за тем, как вполне оперившийся птенчик готовится выпорхнуть из гнезда. Тео, соседский парень, помогал Лиле запихнуть в багажник автомобиля три весьма увесистых чемодана и кое-что из мелкой мебели, дабы мало-мальски одомашнить безликую комнату в кампусе. Сама же девушка стояла, уперев руки в бока, и над чем-то заливисто хохотала. Под августовскими лучами солнца ее волосы, заплетенные в небрежную косу, сияли медным блеском. Тео выпрямился и что-то сказал; Лила, как ни странно, перестала смеяться, вскинула руки вверх, как бы капитулируя, и подошла ближе, дабы помочь другу. Сам Тео, кстати говоря, уже год как изучал юриспруденцию по стипендиальной программе, и София несказанно им гордилась.       Словно в ответ на мысли Виктории, София появилась на пороге своего дома. Заслонив козырьком ладони глаза от утреннего солнца, она бросила быстрый взгляд на сына и Лилу, дурачившихся у машины, и лишь затем махнула Саттон рукой в знак приветствия. При этом до слуха Виктории донесся звон браслетов и фенечек, коими в бессчётном количестве были унизаны запястья соседки.       Женщина поморщилась. София Палмер не понравилась ей сразу, с первого взгляда. Она создавала впечатление женщины несерьезной, в чем-то даже легкомысленной. Ну, а как еще можно назвать особу, которая зарабатывает на жизнь, оказывая услуги медиума? Виктория, к тому же, подозревала, что перечень оказываемых Софией услуг порой выходит за рамки приличия. Возле дома Палмеров постоянно крутились какие-то подозрительные личности, которые предпочитали скрывать лица, и оттого Саттон чувствовала себя не в своей тарелке и постоянно держала руку на телефоне.       А внешний вид? Все молодится, как двадцатилетняя девчонка — носит полурастрепанную косу, майки на тонких бретельках или свободного покроя сарафаны ярких оттенков… Не забыть бы про эти ужасные браслеты из картонных бобин скотча, лент и лоскутков кожи! И это все при том, что она явно старше ее, Виктории, — пусть даже ненамного. Скромнее следовало бы быть, особенно, если уже перевалило за тридцать.       София, в свою очередь, тоже была невысокого мнения о Виктории, но явной неприязни не высказывала. Она просто считала соседку женщиной не в меру педантичной и строгой, несмотря на достаточно молодой возраст. Саттон словно похоронила себя заживо, замкнула в определенные рамки и попросту перестала радоваться жизни. И как можно каждый день напяливать это темное, старомодное тряпье, без какого-либо намека на украшения? Но в одном они с Викторией были похожи: обе вырастили детей без помощи мужчин, обе не хотели впускать кого-либо в свою жизнь… И, если честно, София не хотела бы хоть когда-нибудь снова увидеть отца Тео или его чокнутого братца. И не просто не хотела — опасалась. Даже думать себе об этом запрещала, ведь мысли материальны.       Лила и Тео, похоже, даже не подозревали о том, что их матери думают друг о друге. Они дурачились, словно дети, с хохотом бегая друг за другом вокруг машины. Коса девушки растрепалась, рыжеватые пряди упали на лицо и облепили шею, но Лилу это мало беспокоило. Нетерпеливым жестом она откидывала мешающие волосы назад, чуть приглаживая их, и даже в этом простом жесте Виктория с лёгким замиранием сердца узнавала ее отца.       Однако когда Лила, задыхаясь от смеха, вдруг повисла на шее Тео, и тот закружил ее, Виктория вдруг напряглась. В этом, казалось бы, безвинном поведении юной парочки она усмотрела угрозу будущему любимой дочери. А вдруг Лила и этот Тео… Тут в ее голове вихрем пронеслась череда воображаемых картин, от которых Викторию бросило в дрожь — от безвинных дурачеств молодежи до Лилы с младенцем на руках. Она-то уже обожглась в прошлом, теперь самое время подуть на холодное, пока все не зашло слишком далеко. Женщина, не чуя под собой ног, сбежала с порога и громко произнесла:       — Лила, довольно дурачиться! Пора ехать.       Девушка, как ни в чем ни бывало, отстранилась от Тео и с улыбкой взглянула на строгое лицо матери:       — Мам, а можно меня отвезет Тео? Он поможет мне перетащить коробки в комнату, а потом мы немного погуляем… А к вечеру он вернется домой.       Виктория решительно выпятила челюсть и скрестила руки на груди:       — Ни в коем случае!       — Мисс Саттон, — начал Тео, — за машину можете не беспокоиться. Я верну ее вам в целости и сохранности еще до захода солнца.       — Нет, — упорно гнула свою линию женщина, решительно направляясь к автомобилю, — Лила поедет со мной — и точка. Я тебе не доверяю, — сказав это, Виктория скосила глаза в сторону Софии и с легким злорадством отметила, что соседке это совсем не понравилось. — Лила, садись в машину. Время поджимает.       Поняв, что мать никак не переубедить, девушка вздохнула и, рискуя навлечь на себя материнское неудовольствие, вновь потянулась к Тео с объятиями, но этот раз прощальными. Тот крепко сжал ее в ответ, вдыхая медовый аромат волос.       — Звони, пиши! — дала последнее наставление Лила, прежде чем отстраниться, и Палмер, кивнув, с явной неохотой отпустил подругу детства.       Он проследил за тем, как девушка села в авто, махнув на прощание рукой, и как машина, мигнув напоследок фарами, покатила вниз по улице и вскоре исчезла из вида. Какое-то щемящее чувство поселилось в душе парня и он, рассеяно проведя рукой по волосам, тяжело вздохнул и побрел в сторону дома, где его уже ждала мать.       София не сказала ни слова, лишь понимающе потрепала сына по плечу. Что ж, от разочарований никто не застрахован, особенно в юности. В такие моменты всегда кажется, что солнце светит не так ярко, и мир теряет яркие краски. К счастью, время сглаживает и эти шероховатости, притупляет тоску и дарит надежду на скорую встречу.

***

      Без Лилы дом казался непривычно тихим и опустевшим. Сначала Шарлотта, вильнув хвостом, переехала в Нью-Йорк, и теперь крайне редко наведывалась в отчий дом; теперь пришел черед Лилы яркой птичкой упорхнуть из гнезда. А ведь совсем недавно Лотта собиралась в Джульярд… Виктория помнила этот день так ярко и отчетливо, словно это было только вчера. Теперь же они с матерью остались одни в большом доме, где тишину не нарушало ничего, кроме тиканья больших напольных часов да стонов старого дома. Мать и дочь поужинали на кухне, решив не накрывать большой стол в столовой, а затем просто разошлись по своим комнатам.       Уже минул первый час ночи, а сон к Виктории так и не шел. Она лежала в постели, вглядываясь в бархатную темноту вокруг, и все думала, как же там ее дочь? Чем сейчас занимается? Сладко спит, или точно так же мается бессонницей, как и она сейчас? Для нее теперь начинается новая, интересная жизнь, полная невероятных открытий. И как тут не позавидовать? Конечно, Виктория с трудом могла представить свою егозу в белом халате: Лила всегда отличалась своей непосредственностью и тягой к шалостям, а теперь — глядите-ка! — выбрала специальность, где без усидчивости и скрупулёзности никак не обойтись.       Гордость заполняла материнское сердце; гордость и тоска. Когда стало совсем невмоготу, Виктория взяла с прикроватного столика телефон и пролистала фотогалерею. Практически на всех снимках была запечатлена Лила — смеющаяся или дерзко улыбающаяся в камеру, в джинсовых шортиках, маечке и неизменной косой, перекинутой через плечо. На одном кадре она была запечатлена в пол-оборота — улыбающаяся краешком рта, с очками на переносице и милыми ямочками на щеках.       — Как же ты похожа на своего отца… — хрипло прошептала Виктория, чувствуя, как к горлу подкатывает комок непрошенных слез. Женщина вспомнила старую фотографию Калеба Торнтона, некогда сделанную старой подругой. Она невольно сравнивала фото дочери с тем затрепанным полароидным снимком, и в памяти ее невольно всплывали картины из прошлого, которые она бы хотела забыть навсегда. Первая любовь к человеку, старшему ее на добрых десять лет, оказалась жестоким разочарованием и болезненной расплатой за совершенную ошибку. И только появление Лилы более-менее подсластило эту пилюлю.       Всхлипнув, Виктория отложила телефон и вытерла мокрые от слез щеки. Да, когда-то она была ученицей, влюбленной в своего учителя. Но когда, в какой момент она переступила эту тонкую черту? И подсознание тут же услужливо подкинуло ей ответ: первый шаг был сделан в хэллоуинский вечер 1997 года, когда Эстер Линден вознамерилась соблазнить учителя химии. Да, этот вечер и впрямь можно было назвать отправной точкой всех злоключений Виктории…       А началось все с подготовки к школьной вечеринке. Эстер, как глава школьного совета, вплотную взялась за организацию праздника. Под ее чутким руководством старшеклассники занимались украшением школьного спортзала и коридоров: подвешивали под потолком летучих мышей из черного картона, расставляли вырезанные из тыквы фонари со свечами внутри, растягивали искусственную паутину… Эстер деловито сновала от группы к группе, отдавая ценные указания и контролируя ход работ. Но и сама она не оставалась в стороне. Вместе с Вики и Люси она готовила желейные шоты из тыквы и украшала шоколадными паучками заказанные в ближайшей кондитерской пирожные и чизкейки. После неприятного инцидента в столовой Линден и Саттон за все время едва обменялись парой слов, и неконфликтная по своей натуре Люси Браун служила между ними своеобразным буфером. Она надеялась, что совместная работа помирит бывших подруг, но ее ожидания не оправдались. Эстер обдавала Вики ледяным презрением, а та едва ли это замечала: мысленно она находилась рядом с отцом, который не так давно перенес очередной сердечный приступ. Если бы она могла, то осталась бы дома, но родители настояли на обратном. Выходило так, что Вики физически присутствовала в школе и безропотно выполняла все поручения, точно робот, в то время как все ее мысли витали дома, у постели больного отца. Все попытки Эстер задеть потенциальную соперницу проходили втуне, и тогда она решилась применить тяжелую артиллерию.       — Люси, мне нужен твой совет, — нарочито громко начала Линден, чтобы ее слова долетели до Виктории. — Я никак не могу выбрать, какой надеть костюм на вечеринку: ведьмы или чертовки. Оба смотрятся просто отпадно, но мне кровь из носу нужно выглядеть сексуально. Ну, ты же понимаешь, о чем я, — слащаво промурлыкала Эстер, косясь на Вики. Та едва заметно напряглась, но никак не отреагировала на слова экс-подруги.       — Э-э-э… — Люси немного растерялась. — Как я могу дать тебе совет, если я понятия не имею, как выглядят эти костюмы? Не лучше ли будет тебе самой примерить оба и выбрать тот вариант, который нравится больше?       — Ой, да ладно! — воскликнула Эстер. — Ты же не хуже меня знаешь, что взгляд со стороны решает все. Я должна… нет, просто обязана выглядеть соблазнительно, чтобы привлечь внимание всем известной нам персоны. Так что когда закончим здесь, поедем ко мне, и ты сама глянешь, что да как. Идет?       Люси, пока слушала уговоры Линден, то краснела, то бледнела, и при этом бросала беспомощные взгляды в сторону Вики. Та стояла, наклонившись над подносом с пирожными и закусив в бессильной ярости губу. Эстер не могла видеть этого, так как переброшенные через плечо волосы Саттон скрывали ее лицо подобно занавесу. Ну и дрянь! Никакого понятия об этике и морали!       — Идет? — с нажимом повторила Линден, сверкнув глазами, и Люси капитулировала.       — Да, конечно, — обреченно кивнула она, выдавив подобие улыбки.       — Чудненько! — Эстер хлопнула пару раз в ладоши, отметив таким образом победу в этом раунде схватки, и отошла в другой конец зала, где устанавливали импровизированную сцену для местной рок-группы.       — Ну и что это было? — пользуясь отсутствием Линден, прошипела Вики, чувствуя себя предательски уязвленной. — Я думала, ты не будешь поддерживать эту ересь! Тоже мне подруга!       Люси с отчаянием затравленного зверька взглянула на Саттон и всплеснула руками:       — Но ведь она и моя подруга тоже! Почему я должна выбирать между вами двумя?! Ох, прошу, увольте меня от этого! — развернувшись на каблуках, девушка понеслась к выходу, прижимая ладони к горящим щекам.       Вики стояла и смотрела ей вслед, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце. Можно сказать, Люси — мягкую, нерешительную Люси — она потеряла. И как ей теперь противостоять безумию Эстер в одиночку? И стоит ли противостоять?       «Конечно, стоит! Борись, не отступай, если он тебе действительно дорог!» — прозвучало в голове Саттон, и она решительно сжала кулаки. Аккуратно подпиленные ноготки больно впились в ладони. Как бы там ни было, она не позволит подружке совершить задуманное! А как она поступит — это уже другой вопрос!       Развернувшись, Вики бросила вызывающий взгляд в сторону Эстер и, нахально улыбнувшись, вышла из зала, оставив Линден саму украшать оставшиеся пирожные и чизкейки. С нее довольно! Пора готовиться к вечеру и, самое главное, обдумать план действий.       Вики вернулась домой, где ее ждали родители и тщательно отутюженный заботливыми материнскими руками медицинский халат и подкрахмаленная шапочка а-ля сестра Рэтчед. Посидев некоторое время у постели больного отца и убедившись, что самочувствие его улучшилось, девушка с легким сердцем отправилась в свою комнату — готовиться к вечеринке. Мэдисон зашла чуть позже, чтобы помочь старшей дочери по-киношному уложить волосы в фирменную прическу беспринципной медсестры, пока младшая тут же с восторженными воплями прыгала на кровати, воображая себя феей Динь Динь.       Пока мать колдовала над ее волосами, Вики напряженно размышляла над тем, как бы ей вывести мистера Торнтона из-под удара Эстер. Подойти к нему как к дежурному учителю и взволнованно сообщить, что где-то там началась нешуточная драка? Но как потом объяснить учителю отсутствие оной? Все, мол, уже разошлись? Нет, не годится… Выхватить мистера Торнтона из-под носа искусительницы, пригласив на танец? При этой мысли Вики густо залилась краской. Не-е-е-ет. Она же тогда от смущения сквозь землю провалится. Были еще мысли, одна абсурдней другой, но ничего дельного в голову так и не приходило, и Саттон потихоньку впадала в отчаяние. Но вот мама закончила колдовать над прической и теперь с гордостью и любовью смотрела на свое преображенное чадо. Вики и сама едва узнавала себя в этой хмурой незнакомке напротив — сама строгость и непоколебимость.       — Ну, вот и все, — проговорила Мэдисон, положив руку на плечо дочери. — Хорошенько повеселись там, но не забудь, что мы с отцом будем тебя ждать.       Вики кивнула, хотя и подумала, что веселье при таком раскладе ей точно не светит.       Итак, новоиспеченная сестра Рэтчед явилась на школьную хэллоуинскую вечеринку с бешено бьющимся сердцем и трясущимися поджилками. Людей было пока не так много, и одного быстрого взгляда хватило, чтобы понять, что Эстер среди них пока нет. Это позволило Вики немного расслабиться и даже принять участие в конкурсе с поеданием яблок. Однако мистер Торнтон, облаченный в полосатый брючный костюм и шляпу — ни дать ни взять мафиози, — уже был в зале и внимательно следил за порядком, а значит и Эстер не заставит себя долго ждать.       Но, как это часто бывает, соперница появилась на вечеринке именно в тот момент, когда Вики-Рэтчед отвлеклась. Казалось, она всего на мгновение отошла к столу, чтобы взять желейный шот — а чертова Эстер (или чертовка Эстер?) уже тут как тут, крутится рядом с мистером Торнтоном, встряхивая длинными темными волосами и сверкая белозубой улыбкой. Маленькие красные рожки на макушке Линден едва заметно мерцали в полумраке, дополняя весьма неприличный, по мнению Вики, образ. А Эстер, казалось, ни капельки не смущалась, выставляя на всеобщее обозрение свои обтянутые эластичной материей прелести. Мистер Торнтон хмурился и всеми силами старался не заглядывать в ее декольте, но, судя по всему, Эстер все-таки не зря старалась: в один прекрасный момент взгляд учителя прямо-таки приклеился к соблазнительным округлостям созревшей старшеклассницы. От ревности и негодования в голове Виктории словно взорвалась сверхновая, когда Эстер с видом довольной кошки ловко взяла мистера Торнтона под руку и словно невзначай прижалась к нему.       В тот момент эмоции взяли верх над разумом, и Виктория, обычно скромная и сдержанная, окончательно потеряла над собой контроль. Впоследствии она не раз вспоминала о своей выходке с содроганием, недоумевая, как ей это вообще могло прийти в голову, но своего Саттон все-таки добилась. Нет, она не ринулась сломя голову в бой, одержимая желанием пообламывать чертовке Эстер рога и повыдирать волосы, рискуя стать всеобщим посмешищем, нет. Она поступила иначе.       Не разбирая дороги, Вики, сцепив зубы и глядя прямо перед собой, упрямо двигалась к своей цели, нелепо увешанной серпантином и лохмотьями искусственной паутины. По пути девушка схватила один из искусственных черепов и, подойдя к небольшому застекленному ящичку, размахнулась и нанесла сильный удар. Осколки брызнули во все стороны, звон стекла утонул в оглушительной музыке, что, к счастью Вики, было ей только на руку. Одно решительное прикосновение к большой красной кнопке — и взвыла сирена пожарной тревоги, перекрывшая даже грохот музыки. Та, впрочем, скоро стихла, и зал наполнил гул сотни взволнованных голосов. Вики испуганно метнулась в сторону, опасаясь быть застигнутой на месте преступления, когда раздался громкий и уверенный голос, взвившийся над толпой:       — Никакой паники! Просьба быстро и организованно покинуть зал. С минуты на минуту здесь будут пожарные!       Саттон вскинула голову. Этот голос она узнала бы из тысячи. Судя по всему, мистер Торнтон взял ситуацию в свои руки и теперь руководил эвакуацией. Вики смешалась с разгоряченной, взволнованно галдящей толпой, и та понесла ее к выходу. Где-то впереди себя она заметила мерцающие в темноте рожки Эстер и торжествующе ухмыльнулась. Получи-ка, чертовка! Будешь знать, как приставать к мистеру Торнтону!       Уже на улице Вики поняла, что при ней нет сумочки. Ее моментально прошиб холодный пот. Как же так? Она же всегда была при ней! Неужели забыла?! Или потеряла? Девушка лихорадочно огляделась по сторонам и облизнула пересохшие губы. И что теперь делать? Неужели придется возвращаться в школу? И как ей это удастся? А в сумочке, между прочим, остались ключи, деньги и паспорт. Хочешь — не хочешь, а возвращаться придется… Только она собралась шмыгнуть обратно, как на ее пути вырос мистер Торнтон, и Вики снова потеряла дар речи.       — Куда это вы собрались, мисс Саттон? — строго произнес он, нависая над съежившейся с виноватым видом школьницей. — В школе пожарная тревога!       — Я…я… — проблеяла девушка, отводя взгляд в сторону. — Я сумочку забыла! С ключами, документами и…       — Мне очень жаль, но это строжайше запрещено, — парировал учитель, и Саттон поняла, что пропала. На глаза тут же навернулись слезы, и она всхлипнула.       — И что мне теперь делать? — Вики закрыла лицо руками, чувствуя себя совершенно опустошенной. Что ж, триумф от победы оказался недолгим, и ее рискованная и необдуманная выходка теперь обернулась настоящей катастрофой. Конечно, она знала, что никакого пожара нет, но путь к сумочке теперь был отрезан. Ее, конечно, найдут и вернут, но когда это случится?       Мистер Торнтон молчал, а из школы все еще доносились звуки сирены. Учителя, присутствовавшие на вечере, и техперсонал школы сновали вокруг, стараясь отвести учащихся подальше от школы. Поднялась невообразимая суета, но Вики было уже все равно.       Вдалеке уже раздавался вой пожарной машины, когда мистер Торнтон вдруг взял ее под локоть и потащил прочь от школы:       — Я отвезу вас домой, — решительно произнес мужчина, и Вики на мгновение опешила. Такого развития событий она не могла предусмотреть.       — Но… — начала было девушка, но мистер Торнтон перебил ее:       — Понимаю, вы расстроены пропажей. Поэтому сейчас вам необходимо немного отдохнуть и прийти в себя. К тому же, как вы попадете домой без машины? Как я понимаю, они остались в сумочке?       Вики кивнула и шмыгнула носом. Учитель тут же достал из нагрудного кармана платок и протянул ей.       — Держите, мисс Саттон. А за сумочку не переживайте — я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть ее вам, — с этими словами он подмигнул и подвел девушку к своему авто.       Скользнув на переднее сиденье и сжавшись в комочек, Вики бросила взгляд в окно. Пожарные машины уже подъехали к зданию школы, и несколько мужчин в форменных защитных робах ворвались в школу. Девушка вздохнула, чувствуя себя чудовищно виноватой. Сорвала вечеринку, потревожила без веской на то причины спасателей, да еще и сумочку потеряла в придачу. Хороша, нечего сказать!       Так она и просидела, комкая в руках платок, пока машина не остановилась у самого дома. Мистер Торнтон тоже молчал всю дорогу, и Вики не смела даже взглянуть в его сторону, хотя каждой клеточкой своего тела ощущала его близость.       — Ну, вот и приехали, — произнес мужчина, приглушая мотор, и Вики, почувствовав вдруг острую потребность облегчить совесть, одним духом выпалила:       — Мистер Торнтон, это все я.       — Что — ты? — удивился учитель, поворачиваясь к девушке.       — Это я включила пожарную тревогу, — произнесла она и потупилась, отчаянно краснея.       В машине ненадолго воцарилась тишина.       — И зачем же, позвольте спросить?       — Из-за Эстер! — снова выпалила Вики, ломая пальцы и терзая несчастный платок. — Она хотела вас соблазнить, поэтому надела такой костюм и крутилась вокруг. А я этого никак не могла допустить! Потому что это неправильно!.. — высказалась — и тут же испуганно умолкла, опасаясь, что сказала чересчур много. На лбу ее выступила испарина, даже несмотря на то, что в машине было прохладно.       Мистер Торнтон даже присвистнул от подобных откровений:       — Ну и дела!       — Меня теперь накажут, да? — тихо произнесла Саттон. — Я испортила праздник и даже нарушила школьный устав…       Учитель немного помолчал, побарабанил пальцами по рулю, а затем негромко произнес:       — Сейчас, по идее, я должен отчитать тебя, а затем принять все необходимые меры. Тебя могут отстранить от занятий, Вики, ты понимаешь это?       — Да, — прошептала она, чувствуя, как в носу снова защекотало от подступающих слез.       А мистер Торнтон тем временем продолжал:       — Конечно, понимаешь. Да, я должен сделать это, но не буду. Я ценю твою честность, и потому твое признание останется только между нами. К тому же, — учитель сделал многозначительную паузу, — я и правда благодарен тебе за освобождения от назойливого внимания мисс Линден. Пусть даже таким специфическим и противозаконным образом.       — Правда? — шмыгнула носом Вики и с надеждой взглянула на мистера Торнтона, хлопая мокрыми от слез ресницами.       — Чистая правда, мисс Саттон, — улыбнулся он и потянулся, чтобы взять ученицу за руку. От его прикосновения по коже Вики словно пробежал разряд тока, и она невольно вздрогнула. Мистер Торнтон слегка сжал ее ладонь, а затем отпустил: — Ну все, беги домой. Мне пора возвращаться в школу.       Девушка кивнула и послушно выбралась из машины. Однако перед тем, как она успела захлопнуть дверцу, учитель вдруг окликнул ее:       — Вики?       — Да? — сердце ее сделало кульбит.       — Прошу тебя: никогда не меняйся.       Саттон кивнула и, превозмогая предательскую дрожь в ногах, поднялась по ступенькам, чувствуя непомерную усталость и приятное воодушевление одновременно…       …Даже спустя годы, прокручивая в голове этот случай, Виктория не могла не улыбнуться. Почти двадцать лет прошло, а воспоминания все еще свежи, словно это было только вчера.       «Никогда не меняйся».       Ха, легко сказать! Вот уж ирония судьбы: сам дал установку, и сам же и сделал из нее замкнутую и непреклонную особу.       Виктория перевернулась на другой бок и закрыла глаза. К черту Калеба! Он теперь не имеет над ней власти. И нет причин полагать, что он когда-нибудь еще появится в ее жизни…