День Надежды

      В лёгкие врывается запах жженой резины и пыли. Подскочив на месте, я откашливаюсь и протираю глаза. Я жив? Но как?       Первое, что попадает в моё поле зрения – сидящая рядом девочка лет двенадцати. Её сальные волосы растрепаны по всему измазанному грязью лицу, а в глазах стоит неподдельный интерес. Увидев, что я проснулся окончательно, она вскакивает с места, и тут я замечаю, что вместо правой ноги у неё кривой деревянный протез, а вместо кисти левой руки – крюк.       — П-подо...       Я не успеваю договорить, как она отбегает от меня к тлеющему неподалёку костру, рядом с которым сидит скрюченная фигура, издалека напоминающая старого грифа. Девочка дотрагивается до её плеча, после чего фигура поворачивается ко мне. Это человек. Седой, обросший бородой, сморщенный старик. Вытащив руку из своих лохмотьев, он несколько раз хлопает ладонью по небольшому камню рядом с собой.       Поднявшись на ноги, я замечаю, что на мне те же обмотки, что и на нём. Также мой взгляд цепляется за вид места, в котором я нахожусь. Это огромное здание со множеством разбитых скамеек, высокими потолками и некой деревянной тумбочкой в одном из концов зала. Над ней висит непонятный деревянный знак, похожий на букву "т", только нижняя палка пересекает верхнюю полностью. На кресте виднелась подвешенная за обе руки фигура худого бородатого человека. Крыша частично обрушена, сквозь неё видно ржавое небо Нижнего Уровня. Стекла побиты, но я замечаю, что они все цветные, и несмотря на их общий вид, в них угадываются очертания людей. Место выглядит немного жутким, но по-своему успокаивающим. Наконец, едва не споткнувшись о разбросанные по всему полу камни, я подхожу к старику и сажусь рядом с ним.       — Вы спасли мне жизнь. — начинаю я. — Спасибо.       Старик лишь коротко хмыкает.       — Не я. — говорит он своим почти беззубым ртом. — Она притащила тебя. — Он показывает на девочку, выстраивающую в ряд камни на полу, покрытом ставшим почти бесцветным фиолетовым ковром.       — Вы её дед?       — Вроде того.       — Каков ваш номер?       Старик переводит свой полуслепой взгляд на меня и шумно усмехается, демонстрируя мне свои кривые жёлтые зубы. Смешок, больше похожий на хрип, быстро переходит в приступ кашля.       — Что в этом смешного? — недоумеваю я.       — Только недавно здесь, я погляжу? — улыбается дед. — Оно и понятно. Жил небось там себе, не тужил, с номерами дружил, а тут бац! — Он ударяет своей непонятно откуда взявшейся деревянной клюкой по кастрюле с непонятным варевом, коптящимся над костром, чуть не перевернув его. — И ты внизу...       — Да, я недавно здесь... — угадываю я ход его мыслей.       — Выбрал лёгкий путь, я гляжу, а от номера до сих пор не можешь отделаться.       — Я не знал, на что шёл.       — Теперь знаешь. Тут нету тех, у кого были бы номера. Тут ты либо дичаешь, либо получаешь имя.       — Имя? Что это? — удивляюсь я. Дед опять поворачивает взгляд ко мне.       — Неужели всё настолько плохо? — спрашивает он так, будто это что-то, что должны знать все.       — Я впервые слышу это слово. — признаюсь я, несколько раз сжимая носовые пазухи, пытаясь перебить запах резины.       — Название. То, как называют человека. — объясняет мне старик. — То, как он называет себя сам. Что-то вроде номера у вас наверху, только... Человечнее.       — Человечнее... И какое же у тебя имя?       Старик глядит в тлеющий огонь.       — Пётр. — говорит он, после чего показывает пальцем на девочку. — А она – Надежда.       — Надежда? Разве это имя? Это же...       — В который раз убеждаюсь, что в школе вас, детей Верхнего Уровня, ничему полезному не учат, раз ты даже не знаешь, что такое имя. Ну да ладно. — Он приподнимает крышку кастрюли и принюхивается. — По-моему, уже готово. Ты есть будешь?       В этот момент живот предательски урчит. Старик снова усмехается.       — Твоё бренное тело говорит само за себя... Надежда, тарелки!       Почему он называет моё тело бренным? Почему у него нет номера? Зачем он меня спас? Ответы на эти вопросы внезапно уходят на второй план, когда Надежда приносит три неглубоких тарелки и ведро воды. После она берет кастрюлю за ручку и аккуратно наливает варево во все три чашки. Я замечаю в нём плавающие фасоль и осколок черепа неизвестного животного. Однако мне уже не важно. Главное, что это варево тёплое и его можно есть. Затем Надежда раздаёт нам деревянные резные ложки, после чего, взяв тарелку в руки, я начинаю есть. Однако Пётр и Надежда не торопятся начать есть. Сначала они ставят тарелки у своих ног и закрывают глаза.       — Отец наш небесный, Боже всеблагий и всемогущий, благодарим тебя за пищу, что даровал ты нам сегодня...       Небесный отец? Кто такой боже? Кого они благодарят за пищу? Они не сами её поймали?       —...и да будем благословенны мы, дети твои. Аминь.       После они наконец приступают к еде. Трапеза проходит в полной тишине, я лишь изредка кошусь в их сторону. Они выглядят спокойными и умиротворенными. Суп этот на вкус отвратителен, а пахнет чьими-то внутренностями. Однако жаловаться не приходится. По крайней мере в нём достаточно мяса, чтобы восполнить запас необходимых веществ в организме для дальнейшей его деятельности.       По окончании обеда Надежда ополаскивает чашки в ведре воды и даёт нам попить из них, после чего ставит на костёр небольшой чайник и садится напротив меня.       — Она...       — Не говорит. — заканчивает мысль Пётр. — Её родители вырезали ей язык и отдали торговцу органами за кусок баранины, когда она только родилась. — Надежда опускает взгляд в пол.       — Ох... Мне... Мне очень жаль. — говорю я.       — Так почему ты здесь? — меняет тему старик. — Говоришь, сам пришёл сюда, не зная, на что идёшь?       — Верно.       — Так что сподвигло тебя на это?       — Я не знаю, как сказать...       — Скажи как можешь. Облегчи душу.       Я уже было хочу спросить, что такое "душу", но в то же время необходимость выговориться берёт вверх.       — Мой номер – М-1033. — Старик почти неслышно хмыкает в ответ на это. — Я из сиротского приюта номер П-78114. Я жил там всю свою жизнь. Ходил в школу, читал литературу. Хотел работать в сфере искусства писателем, актёром или художником. Хотел делать то, что хочу и быть счастливым... — Перевожу взгляд на костёр. — По окончании 12 классов всем нам выдаётся направление на работу в соответствии с наивысшим результатом оценок. Я... У меня было не очень хорошо с математикой и экономикой, поэтому учителя, согласно закону, занимались со мной дополнительно, без моего согласия. Конечно, я вытянул оценки по этим предметам. Они даже были лучше, чем по литературе и языкознанию, которые мне очень нравились. И это привело к тому, что меня определили на работу бухгалтера.       — А ты не хотел им быть. — додумывает вслух Пётр.       — Верно. Просто... Я не этого хотел. Я не очень любил читать. Все эти авторы, которые были включены в школьную программу, казались мне какими-то... Блеклыми, однообразными. Один и тот же мотив, порой один и тот же герой по характеру, одинаковые сюжеты. Иногда создавалось впечатление, что я читаю всё время одну и ту же книгу и пишу сочинение на одну и ту же тему. Ищу смысл в графомании, которого попросту нет.       Старик выглядит заинтересованным. Такое чувство, будто он узнал для себя что-то новое.       — Я писал свои рассказы. Не истории героизма во время геноцида африканцев, нет. Я писал... О жизни людей, об их путешествиях по свету... Возможно, выходило криво, просто и непривычно для сегодняшней литературы, но я хотел внести что-то своё... Хотел делать что-то своё... А они... Эти... Эти...       — Бог их простит. — шепчет старик.       — Я сбежал от них в день, когда объявили мою будущую должность. Так было надо. Я хотел делать что-то, что я хочу, а не то, что нужно другим. Фактически я нарушил закон и... И вот я здесь...       Старик некоторое время молчит, переваривая сказанное. Надежда смотрит на меня уже с приоткрытым от удивления ртом.       — Раз ты здесь, значит, богу было нужно, чтобы это случилось. Бог всегда ведёт нас по тропам нашей жизни, и приводит нас туда, где мы должны быть. — сказал он наконец.       — Объясни мне, что такое этот "бог"?       — Тебе не объясняли этого в школе, на уроках истории? — удивился Пётр.       — Нет...       — Видать, всё ещё хуже, чем я думал... Они пытаются вычеркнуть это понятие из вашей памяти окончательно. — увидев, что моё лицо приняло ещё более странное выражение, он продолжил. — Что ты знаешь об этой Великой Мировой Революции?       — Не так много. — признаюсь я. — На уроках истории мне говорили, что человечество было невежественным и диким, пока лидер революции... Не помню его имя... Пока этот лидер революции не направил нас на путь развития и порядка.       Старик вздохнул и посмотрел на огонь. Чайник как раз вскипел, после чего надежда принялась разливать кипяток по чашкам. Ни я, ни Пётр к ним не притронулись.       — Мой прадед рассказывал мне о той революции. Ему тогда было всего 15 лет. — начал старик. — Конец 21 века от Рождества Христова. Ты, вероятно, думаешь, что сейчас 210 год от Великой Мировой Революции, но раньше летоисчисление было абсолютно другим. Человечество решило создать панацею, лекарство от всех болезней. Однако для этого требовалось очень много денег, времени и конечно же экспериментов. Жестоких экспериментов. Над людьми. Церковь была против этого. И Патриарх, ответственный за веру православную, и Папа Римский, лицо католицизма, и все прочие течения были несогласны с этим. Через неделю все они были убиты. По всему миру началось движение против всеобщей клирикализации. Никто не хотел, чтобы хоть кто-то верил в бога, нашего творца, нашего вечного руководителя...       — Но ведь человечество возникло...       — Вселенная по всеобщим гипотезам и теориям возникла из Большого Взрыва. А теперь ответь мне, что было до него?       На этот вопрос у меня не было ответа.       — После уничтожения религии, полного разрушения всех институтов веры, жестоких, а главное, легальных убийств всех верующих началось строительство городов в виде грибов, под одним из которых мы сейчас и живём. Затем начались геноциды южных и восточных народов. О них ты наверняка знаешь.       — Да. Их убивали за невежество и регрессивный образ жизни.       — И за это тоже. Но во всём мире не было никого, кто был близок к богу так, как они. Теперь их радиоактивный пепел ещё нескоро обретет покой. Затем стали запрещать всё, что не нравилось народу. За алкоголь, наркотики, сигареты стали вводить жестокие наказания, вплоть до смертной казни. И народу это нравилось. Они верили, что государство всё делает правильно. Затем запретили все дореволюционные книги, фильмы, лишили всех верующих учёных имени, дошло до того, что запретили выражения в своей речи, в которых упоминается бог. Кстати, ты знал, что слово "спасибо" образованно из слияния двух слов одного из дореволюционных языков: "спаси" и "бог"? После запретили имена, заменив их номерами, начали разрабатывать новый, универсальный, понятный всем письменный язык, стали популяризировать науку, чтобы она была понятна даже младенцу, а затем начали вводить жестокие законы. Мой прадед со своей семьёй как раз жил здесь, на Нижнем Уровне в то время. И всё, что мне осталось от него...       Пётр лезет за пазуху своих лохмотьев и извлекает оттуда старую, пожелтевшую и выцветшую книгу в глянцевой обложке. Присмотревшись, я понял, что это не книга. Комикс! На обложке был изображён бородатый мужчина в окружении таких же бородатых мужчин, одетых чуть темнее его. Присмотревшись, я понимаю, что он чем-то напоминает фигуру, висящую на кресте.       — Что это...       — Единственное оставшееся в мире свидетельство сына божьего, Иисуса Христа. Все бумажные и сетевые носители этой информации были уничтожены, но комиксы... Ваша власть не сочла их за что-то плохое.       Бережно, словно боясь своим прикосновением обратить книгу в пыль, я открыл её. На выцветших картинках я увидел историю того, как плохо жилось жителям Иерусалима.       — Не надо. — Старик закрывает дрожащей рукой книгу и забирает её у меня.       — Вы спасли меня поэтому? — спрашиваю я. — Потому, что так хотел этот ваш бог?       — И привёл тебя в его пристанище. Я сделал это потому, что знаю – бог никогда не оставит меня. После смерти мой дух вознесется в рай, где встретит всех хороших людей, когда-либо живших на земле и вечно будет счастлив.       — Этот храм – пристанище бога?       — Таких раньше было очень много по всему миру. Раньше в них создавались семьи, здесь освящали младенцев, просили бога о помощи и провожали усопших в последний путь. Теперь, я боюсь, мы в последнем из них.       Несколько минут я смотрел в свою чашку с кипятком, пока старик хлебал его в полной тишине.       — Я хочу помочь вам. — нарушаю тишину я. — Помочь, как вы помогли мне.       — Если ты этого хочешь... — вздыхает Пётр.       — Я серьёзно. — говорю я вставая на ноги. — Посмотрите! Это здание хорошо сохранилось. Я могу помочь отремонтировать его! В школе меня учили изготавливать материалы для строительства и использовать их. Если... — Я начинаю бродить туда-сюда по залу, разглядывая потолок и стены. — Если заделать окна, некоторые дыры в стенах, подмести здесь всё, обновить фасады... То можно будет привести здание в весьма хороший вид!       — Надо же... — он выглядит разочарованным. — С чего вдруг такая щедрость?       Я и сам не знаю, что ответить ему. Паузу нарушает Надежда. Встав рядом со мной, она показывает пальцем в сторону Петра, после чего сжимает ладонь в кулак, показывает мне и раскрывает её. Старик усмехается.       — Ты всерьёз уверен, что сможешь нести это бремя?       — Я сегодня узнал больше, чем за все годы обучения в школе. Ты знаешь, я могу просто уйти, но мне... Уйти мне некуда. — Я выдыхаю. — За всю свою жизнь я почти не встречал тех, кто отнесся бы ко мне как к человеку, а не как к вещи. Позволь мне отплатить тем же!       Старик молчит.       — Я хочу побольше узнать об этом... Боге... И если кто и может рассказать о нём, то это ты! — Я делаю паузу. — Я хочу дать людям надежду так же, как ты дал её мне.       Пётр переводит взгляд на огонь, немного шамкает своей почти беззубой челюстью, а после начинает подниматься на ноги. Надежда помогает ему встать, и теперь я вижу, как согнула жизнь этого несчастного старика. Он похож на иссохшее до корней дерево, но всё ещё крепко держащееся. Ростом он немногим выше Надежды, кажется, он не может распрямить скрюченную спину. Подняв взгляд на меня, он улыбается.       — Что ж... — его костлявая рука ложится мне на плечо. — В таком случае, тебе нужно имя... Будешь ты зваться... Михаил. Как архангел...       Я смирился с тем, что теперь пути назад нет. Нет возможности вернуть всё старое. Планы на будущее, книги, мой комлинк, Л-0511... Всё исчезло, словно сон. А раз я здесь, то моя дорога теперь определена.       Просыпался я примерно в десять часов утра. Наскоро поживившись припасами, что мы нашли, я отправлялся на поиски стройматериалов. Доски, гвозди, металлолом – всё шло в ход. Мне даже удавалось добыть строительный сойлент, из которого можно изготовить любой материал каменного происхождения. Мы варили его в кастрюле, доводя до нужной плотности после чего заливали в форму, заготовленную заранее, и клеили получившийся кусок на место с помощью цемента. Выходило не всегда ровно, поэтому очень часто приходилось вынимать его и сбивать всё лишнее подручными средствами, снова клеить на место.       Со стеклом всё выходило сложнее. Добыть цветное стекло на Нижнем Уровне, не говоря уже о том, чтобы придать ему форму и вставить на место было невыполнимой задачей. Поэтому было решено заменить его на рисунки на больших полотнах, которые мы срисовывали из комикса, что мы со стариком читали перед сном. Мы рисовали образы Христа, который помогал всем страждущим, всех его апостолов, образ матери его. Выходило, по правде говоря, очень топорно и криво, но так как эти образы вдохновляли старика, мы решили их оставить. Подумать только, кривые рисунки на огромных тряпках, остатках чьих-то парашютов и сшитых воедино лоскутов бумаги словно дали ему вторую жизнь. Он стал меньше сидеть у костра, больше ходить и руководить нашей работой, иногда подкрепляя всё это своими тезисами. Иногда мне казалось, что он сомневается в их достоверности, но верит.       Красок у нас было немного, но благодаря моим небольшим успехам в ботанике, нам удалось разместить прямо за той деревяшкой (как говорил Пётр, это называется алтарь) небольшую клумбу из редких трущобных растений. Мы даже начали выращивать там еду, благо, в припасах иногда были овощи.       Добыть те припасы было достаточно тяжело и жутко. Нужно было рассчитать, куда пролетающий беспилотник сбросит следующий ящик, после чего бежать туда сквозь грязь, трубы и камни. Уже у самих припасов возникало чувство, будто бы мы попали на водопой. Беспилотник следил за тем, чтобы не возникало драк при сборе припасов, поэтому вести себя надо было максимально тихо. Любое неверное движение могло быть расценено как атака. Реакция у беспилотников всегда была молниеносна а пулеметы всегда наготове. Видно, власть так старалась поддерживать порядок в трущобах.       Я больше узнал и саму Надежду. Пётр рассказал мне, что семья её жила неподалёку от храма, и когда тот ходил искать себе ужин, он услышал, как она ссорится по причине непрекращающегося плача малышки. Он несколько раз предлагал им помощь, но те делали вид, что старика просто нет и старались как можно скорее прогнать его. А в один день девочка замолчала. Старик уже было решил, что родители съели её, но на следующий день он обнаружил её лежащей вместе с ними с окровавленным ртом. Пока она хрипела от боли, родители уплетали за обе щеки здоровый кусок мяса. Пётр больше не мог этого вынести. Поэтому под покровом ночи он выкрал девочку и спрятал в храме. Родители так и не нашли её, после чего просто исчезли. Надо думать, ушли искать дом получше. Когда я спросил Петра про руку и ногу, тот лишь многозначительно замолчал, а сама Надежда лишь захныкала без единого звука. И я понял – человек не всегда способен оставаться собой. Особенно в голодное время.       Проходили дни, недели, месяцы. Мы отстраивали старый храм, словно сшивая из лоскутов кожи старый труп, который предстояло ещё воскресить. Мне удалось найти среди мусора разбитый рупор, который я сразу взялся чинить. Мне даже удалось провести рециклинг нескольких разряженных батарей, после чего рупор заработал. Это был настоящий праздник для нас. Даже я был немного в шоке от этого. И как раз в день, когда рупор впервые заработал, мы с Петром наконец дочитали комикс до конца. Это странно, черпать какие-то знания не из книг или интернета. Но тем не менее я был счастлив даже этому.       Утром следующего дня я обнаружил Петра мёртвым. Смерть пришла за ним во сне. Я знал, что он не мучился. Смерть от старости – самая спокойная и безболезненная в мире смерть, правда с долгой прелюдией. Мы похоронили его под полом, за алтарем в наскоро сколоченном гробу из досок на полу. Я молился за него остаток дня. Просил бога, чтобы тот взял его душу к себе, чтобы он встретился со всеми, кого любил. Всё, что осталось от него – комикс и память. Знания, которые теперь я обязан распространить. Ведь он так хотел этого. Хотел дать отчаявшимся и одичавшим людям надежду на лучшее. И я не подведу старика.       В последний раз я проверяюгромкость рупора и отряхиваю свой засаленный, скроенный из разных тряпок балахон с нарисованным углем крестом на груди. Надежда берёт меня за руку и мы идём к воротам храма. За год он успел похорошеть, и пускай он отделан небрежно и знания, вышедшие из этого храма не уйдут дальше этих трущоб, но я знаю – наши старания не были напрасны.       Улицы почти пусты. Люди слоняются по ним, будто зомби. Словно ждут чего-то. И я дам им всё, что способен дать один человек. Успокоив дрожащую руку, я подношу рупор ко рту и нажимаю на кнопку включения.