Сон в камере пыток

      POV Шерлок Холмс       Смотреть прямо на вошедшего мужчину было немного неловко, поскольку крайне нездорово и странно испытывать яркую острую симпатию к пациенту сумасшедшего дома. Он был худым, болезненно красивым, таким ломким, и весь его образ, хоть и был по сути своей нездорово-отталкивающим, с этими забинтованными руками с проступающими кровавыми пятнами и синяками под глазами, вызывал щемящее желание... чего?       Разговор был вполне невинный, хоть и пронизанный странными бросающими в жар фразами и взглядами. Джеймс был странным, он одновременно вызывал притяжение и отвращение. На выходе этого ядреного коктейля преобладала однозначно симпатия, жгучая и ненормальная, в которой я бы ни за что не признался себе при других обстоятельствах.       Все, что я помню с того момента – это резкая боль будто от удара в районе левого виска, а потом… потом кровь. Кровь, что быстрыми толчками вытекала из смертельной раны на горле Майкрофта. Из ужасной дыры в шее, которую оставил санитар, стоявший все это время за спиной Джима Мориарти.       «Он странно выглядит. Не похож на санитара.»       Господи.       Брат падает на каменный пол, ударяясь головой с глухим звуком. Его рот приоткрыт, глаза расширены, и в них застыл ужас и непонимание. Я смотрю на него, смотрю – и не могу оторваться, я не осознаю происходящего, это невозможно. Он только что был живым, дышащим, язвительным старшим братом, который недовольно затыкал меня за неуместное кокетство, эмоционально щурился, когда улыбался, а ветер трепал его волосы, когда мы ловили кэб около его дома. Вот это вот все разве может просто оборваться, просто взять и закончиться? Ему ведь только недавно исполнилось тридцать.       Я вижу периферическим зрением и безразлично отмечаю, что рядом со мной происходит борьба, а после на меня наваливается огромная туша, которую я также инстинктивно отталкиваю, продолжая смотреть на мертвого брата. Мертвого. Майкрофт мертв? Мертв – это значит совсем, без возможности что-то изменить, да?       Чей-то голос старательно пробивается в голову, упорно, не терпя возражений и ломая преграды, а затем чьи-то крепкие руки хватают меня за плечи, грубо встряхивая. Я отвожу взгляд от трупа Майкрофта на того, кто досадно отвлекает меня от моего занятия, но картина перед глазами не меняется, словно остаточное видение. Хотя, присмотревшись внимательнее, я различаю некоторые различия, пусть их и не так уж много: человек, что держит меня, тоже весь в крови, да так, что с трудом понимаешь, кто перед тобой. Шея, лицо, руки – руки особенно, буквально по локоть, и бинты вымочены в ярко-красном. Видимо, человек передо мной вытирал руками лоб и не только, поскольку вид у этого человека довольно устрашающий.       Дальше – дикий ритм бега, жаркого противного воздуха в разгоряченную грудь, дороги и деревья по пути сменяют друг друга, переулки, тротуар, подворотня с запахом мочи и мертвой птицей, об которую я почти что запинаюсь, когда, словно очнувшись, с силой тяну свою руку назад, останавливая движение.       Слова, готовые вырваться из моего рта, прерываются внезапным приступом жгучей тошноты, когда только что произошедшее наваливается на меня осознанно и с новой силы. Булькающая кровь, торчащие кости позвонков, мерзкий звук ножа, что входит в живот, а затем одуряющий запах смерти.       Я прислоняюсь к стене здания, которая выглядит и ощущается на ощупь весьма противной и скользкой от какой-то грязи, и меня около минуты выворачивает наизнанку. После, вытирая рот рукавом дорогого пиджака, обнаруживаю с удивлением в руке нож, которым я убил человека. И которым был зарезан мой брат.       - Тебе лучше? Скорее, умоляю, сейчас каждая секунда на счету! – Джеймс Мориарти нетерпеливо тянется ко мне, чтобы вновь схватить за руку, однако я почти истерично отскакиваю от него, затравленно выставляя нож перед собой в защитном жесте. Оружие ощутимо ходит из стороны в сторону. – Парень, опусти нож, не будь идиотом. - Джим поднимает руки, демонстрируя свою беззащитность и безоружность, однако незаметными короткими шажками начинает продвигаться ко мне. Я машу рукой, отгоняя его, и кричу:       - Да пошел ты нахуй! Ты… да я тебя даже не знаю! – Яростно всплескиваю руками, давя истерику в зародыше. Не время, нет, хватит с меня ступора в клинике, прекрати. – У тебя шизофрения, и ты хочешь, чтобы я доверил тебе куда-то меня тащить? Откуда я знаю, что ты не убьешь меня в следующей подворотне?! Ты убил человека, о чем даже не помнишь, я что, тоже похож на психа, что пойду с тобой просто так?!       На лице Джима, покрытом спекшейся кровью, в мгновение проносится острая неприязнь вперемешку с виной и болью, отчего мне даже становится немного неловко перед ним за свои слова – преувеличенное участие к незнакомому сумасшедшему, лишь бы не вспоминать, лишь бы выбросить образ мертвого Майка из своей головы.       Джеймс зажмуривается с силой и сжимает кулаки, затем с преувеличенным спокойствием отвечает мне, отходя на шаг назад:       - Отлично. Чудно. Хочешь в тюрьму? Валяй. Я же не горю желанием провести оставшуюся жизнь прикованным к койке как особо буйный пациент, сутками пуская слюни от дряни, которую они пустят мне в кровь! – Мориарти не выдерживает и тоже начинает повышать голос, зло смотря на меня. – Я не убивал Артура Нормана! И, между прочим, пока ты витал в облаках в той комнате, я убил мудака, который прикончил твоего спутника, только чтобы спасти твою задницу, неблагодарный ты урод! – Он внезапно стискивает виски руками и замолкает. Лицо бледнеет, как мел, и Джим бессильно прислоняется к грязной стене, не прерывая круговые массирующие движения пальцев. На мертвенно-белом лице особенно выделяют синие круги под глазами. – Послушай. У тебя в руках нож, которым было заколото два человека. И вряд ли у тебя получится доказать полиции обратное, а я не годен в качестве свидетеля. Необходимо скрыться где-либо, чтобы, черт подери, обдумать этот пиздец и составить план действий, - он отнимает руки от головы и, прикладывая определенно очень много сил, отталкивается от здания, обнимая себя руками. – Умоляю, не стой столбом, мы все еще слишком близко к месту убийства.       Я раздумываю несколько секунд, вглядываясь в стоящего передо мной человека – израненного, еле живого человека, который, совершенно не зная меня, спас меня от смерти. Становится бесконечно стыдно за свои слова. Вдруг он и вправду не убивал Нормана? Да даже если и убил – он не хотел этого. Он не виновен в своих болезнях.       Сотни противоречивых эмоций охватывают меня, и я опускаю руку с ножом, а затем, хоть и помедлив, запихиваю его во внутренний карман пиджака, проделав в нем дырку, так, чтобы нож крепко держался внутри.       - Сейчас я очень плохо соображаю, - начинаю медленно, - но ты озвучиваешь верные мысли, нам действительно необходимо переждать где-то какое-то время. Однако ты не имеешь представления, куда нам идти, а вариант «лишь бы подальше» работает плохо, поскольку нас наверняка начнут искать, а мы должны быть не на виду. – Я направляюсь к Джиму, и это – словно выбор, окончательный и бесповоротный. Взяв его за руку, отмечаю про себя, как он расслабился, безвольно позволив мне вести, и укол совести снова болезненно ранит меня: насколько же это сложно – тащить за собой сопротивляющегося человека, который пребывает в прострации и ступоре, параллельно стараясь держать в руках себя и свою болезнь? Брови непроизвольно хмурятся, а ладонь стискивает руку в застывшей кровавой корке. Выходя из подворотни, соотношу наше местоположение с картой Лондона у себя в голове, и строю примерную дорогу, по которой мы доберемся до заброшенного дома, купленного Майкрофтом.       Майкрофт.       Стиснув зубы и руку, слышу шипение от своего спутника, и поспешно заталкиваю слезы поглубже, вместе с тем расслабляя захват.       - Прости. – Он тяжело кивает, двигаясь за мной. – Я знаю, где мы можем переждать. Место, в которое если и придут в поисках, то не в ближайшие пару дней. Доверься мне. – Мориарти кивает благодарно и не произносит больше ни слова за те полтора-два часа, которые мы продвигаемся по подворотням и безлюдным улицам, стараясь не привлекать излишнего внимания, ведь слухи, которые могут дойти до полиции, нам ни к чему.       Вытащив из кармана пиджака связку с десятком ключей, которую еще утром отдал мне на хранение живой Майкрофт, я спешно отпираю замок с первого раза, точно определив, какой ключ подходит к этому замку. Пропускаю Мориарти вперед, чтобы скорее скрыть его от возможных любопытных глаз, и захожу сам, прижимаясь спиной в изнеможении к двери. Джим валится со стоном на пыльный и местами дырявый деревянный пол, и также садится рядом. Мы молчим несколько минут, переводя дыхание.       - Послушай, - отдышавшись, Джим задумчиво скребет ногтями левую ладонь, отрывая ссохшуюся кровавую пленку. Почти черные ошметки падают на деревянный пол. – Твое беспокойство относительно меня вполне объяснимо. Я прекрасно понимаю, что находиться в одном помещении с человеком, у которого явные проблемы с психикой, тем более, когда он не под присмотром – это пугает. И что кто угодно бы не согласился. Но, - он поворачивается вполоборота в мою сторону и стискивает колени, пытаясь поймать мой взгляд своим. Я не реагирую, уставившись в пол. – Попробуй просто поверить мне, один раз. Я контролирую себя и свои проблемы. И осознаю, что реально, а что нет. Я не опасен для тебя.       Я не в силах ответить, потому что только сейчас душащее напряжение слегка отпустило горло, но для истерики все еще не время, совершенно не время. Что же делать дальше, что?       - Эй. – Мориарти осторожно трогает меня за руку, стараясь привлечь внимание, но это заставляет меня яростно вздрогнуть и практически отпрянуть от него. Мысли прыгают вокруг стольких несущественных вещей, например, зачем брат купил этот дом, если у него не было времени что-то делать с ним? И какой ужасный дырявый пол, подумать только.       - Прошу, оставь меня в покое на какое-то время. Мне нужно… прийти в себя. – Я притягиваю колени к груди и плотно обхватываю ноги, все также смотря в одну точку.       Джим поджимает губы, поднимается и нетвердой походкой направляется вглубь дома, придерживаясь за стену рукой. Какое-то время коридор доносит только звуки передвижения и ворчливые комментарии касательно помойки и пыли, затем – удивительно! - звуки льющейся небольшим напором воды и гудения труб. Затем становится тихо, и я окончательно погружаюсь в себя.

***

      POV Джим Мориарти       Дом, в который меня приводит этот парень, наконец-то взявший себя в руки, порядком обветшалый и потертый. Много пыли, грязи и предметов, явно оставленных предыдущими владельцами. Встав с пола, когда он недвусмысленно выпроводил меня, и борясь с головными болью и головокружением, я иду вдоль коридора в комнату, что скрыта от взгляда видавшей лучшие времена дверью. Толкнув ее, обнаруживаю пустое помещение, когда-то явно бывшее кухней, сейчас же имевшее огромную дыру в полу. Возможно, я даже слышал доносившиеся оттуда шуршания крысиных лапок и писк, однако не берусь утверждать, что это не были очередные галлюцинации. Я был бы рад, будь это они.       - Ну и срач, - не заходя на кухню, направляюсь вправо и с трудом поднимаюсь на второй этаж по подозрительно скрипучей лестнице, находя просторное помещение, закиданное пыльными матрасами. Дальше по коридору – ужасающего вида ванная с ржавым краном и черными трубами, торчащими из стены. Особо ни на что не надеясь, я все-таки ради интереса верчу смеситель, отмечая с неожиданной радостью, что есть вода. Ржавая, ледяная, чье течение сопровождается ужасающими звуками со стороны труб, словно бы из преисподней. Этот аккомпанемент прекрасно подходит к моим адским видениям демонов и ходячих мертвецов – хорошо, что сейчас они перестали на время душить меня своими ужасными картинками. Подождав, пока чернеющая вода сменится темно-коричневой, а затем рыжей – и, увы, не дождавшись того, как она побелеет, но ведь мы не нытики, и так сойдет, - я умываюсь, скребя ногтями лицо, противно стиснутое кровавой коркой. Через пару минут она разжижается, размазываясь по коже, будто свежая. Снимаю мешающую кофту, несмотря на жуткий холод, но если я замочу ее, то только сильнее замерзну. Когда лицо наконец-то свободно от кровавой маски, начинаю аккуратно срывать промокшие скисшие бинты. С шипением отрываю повязки от не до конца заживших ран, растревоженных теперь грубым вмешательством. Предплечья горят от боли и холода.       Ощутимо стуча зубами, промываю покрытые крупными мурашками руки по локоть от оставшихся красных следов, как можно бережнее дотрагиваясь ладонями до рубцов на внешней и внутренней стороне. Крупные, мелкие, глубокие, поверхностные, зарубцевавшиеся от неаккуратного обращения и те, что зажили без особых проблем – словно кистью раскрашенный холст, рисунок неумелого художника-самоучки. Запястья выглядят словно бы хрупкими, словно стекло, покрытое трещинами. Браком. Свежие раны покраснели, края царапин набухли, словно надуваясь изнутри, но, к счастью, не кровоточили. Всего лишь ужасно болели, но это ничего, это не важно.       Покончив с ледяными водными процедурами, я вытираю лицо собственной майкой, об нее же сушу руки. Накинув на себя сухую кофту, заворачиваюсь в нее, закрыв максимально возможное количество продрогших частей своего тела, и направляюсь мелкими шажками в комнату, полную старых матрасов. Со стоном опустившись на один, я сворачиваюсь в позу эмбриона, силясь сохранить остатки тепла, и почти сразу засыпаю беспокойно, почти не ощущая дикую головную боль сквозь сон. Почти.       Кажется, что я словно бы и не отключался – но, когда чья-то рука аккуратно трогает меня за плечо, а я распахиваю глаза, солнце светит куда холоднее, а падающие тени стали длиннее. Вечереет.       У парня болезненный вид и покрасневшая кожа вокруг глаз и на скулах, будто бы он хоть и не плакал, но долго и мучительно растирал лицо ладонями. Встав коленями на матрас, он садится на свои ноги, безбожно портя костюм. Хотя плевать ведь, так?       - Джим, тебе следует взглянуть, - он протягивает мне телефон с открытой страницей новостей. Не сразу удается сконцентрироваться на том, что написано на экране, голова раскалывается настолько сильно, что стерпеть не выходит. Я обхватываю ее ладонями и несильно раскачиваюсь из стороны в сторону. – Эй, что с тобой?       - Блять, мальчишка, я вообще-то шизофреник, скажи спасибо, что не буйный, - боль сверлит виски, отчего сдержать злость становится невозможно, просто не хватает сил, ибо все они уходят на то, чтобы не заорать. Проклятый стресс, проклятая болезнь, что расцветает, будто инфекция при повышенной влажности, распускается теплым цветочным бутоном от солнца, ядовитая сука. Поднимая голову, смотрю ему в глаза. – Прости. Скажи вкратце, что там? Я не смогу прочитать.       - Мне двадцать три, а не тринадцать, «дядя», - он сжимает губы в тонкую линию, раздражаясь, и тем краешком сознания, что не занят концентрацией на своем поганом состоянии, я еще раз отмечаю его острую привлекательность. – Тела… нашли. Обвиняют нас. Говорят, что я убил брата, а ты санитара. Что мы опасные преступники. Что есть свидетели. – Парень меняет положение, сев рядом со мной и неловко стискивая колени ладонями. Он выглядит очень потерянным.       Блять, блять, блять. Я бесчувственная сволочь без мозгов. Мог бы догадаться, что так скорбеть над телом кого-то незнакомого он не будет. Они братья! Я понимаю все его чувства, до последней частички, досконально и полностью. Он потерял брата, близкого человека – я потерял Артура. Их убили на наших глазах. Смерть кого-то родного… она меняет. Ты словно умираешь вместе с ним, и можешь либо возродиться заново, восстав из собственного гнилого трупа, вынужденный жить дальше, либо сдохнув от своей боли. Парень не был похож на слабака, скорее, на обычного человека своих лет, не обремененного излишними жизненными трудностями или необходимостью вертеться для собственного выживания. В меру инфантильный, в меру серьезный. Теперь придется сдохнуть и измениться. Только так.       Голова пульсирует комком открытых нервов.       - Я не знал, что он был твоим братом. Прости меня за мою бесчувственность. – Слегка сжимаю его плечо в ободряющем жесте, он не реагирует. – Как тебя зовут? – Понимаю только сейчас, что не знаю его имению       - Шерлок. Холмс.       - Тебе нужно выплеснуть эмоции, Шерлок, - имя приятно легло на язык. – Отпиздить стены, проораться, разрыдаться, что угодно. И выговориться, само собой. После смерти Артура я погода молчал, и…       - Стоп. – Он поворачивается ко мне всем корпусом и смотрит таким пронизывающим взглядом, что пререкаться не то что не хочется – даже в какой-то степени страшно. И вновь абсолютно не к месту и не ко времени я ощущаю острый укол возбуждения. – Ты не психолог. И это не твое дело. У меня есть ряд вопросов к тебе, и я хочу, чтобы ты ответил на них. – Он стискивает мою ладонь своей и отрывает ее от своего плеча, вынуждая меня не дотрагиваться до него. Я почти перестаю дышать, и даже пульсирующая рана в мозгу на время перестает мучить так сильно. Артур любил командовать. А я любил подчиняться. Мальчишка довольно быстро и резко подстраивается под новую дерьмовую реальность, насильно вытаскивая себя из скорлупы счастливой детской наивности. Не так прост, как казалось. И не такой уж мальчишка. – В подворотне мы договорились поговорить. И я обдумал сложившуюся ситуацию.       Умница Шерлок.       - Готов ответить на все твои вопросы, - чуть улыбаясь, мягко освобождаю из его руки свою ладонь, которую он так и не отпустил, все продолжая с прищуром смотреть на меня, не моргая.       - Чем ты болен?       - Шизофрения с позитивными симптомами. Галлюцинации, паранойя. Депрессивный невроз на почве смерти близкого человека, - скорбно опускаю уголки губ, издевательски демонстрируя скорбь. – Эмоциональная нестабильность и склонность к депрессиям изрядно подпортили медицинскую карту, - развожу руками. Шерлок запускает пальцы в волосы, слегка потянув их, мучительно соображая.       - Это все?       - Думаешь, мало? Посмотрел бы я на тебя, мальчишка! – Стараюсь незаметно уйти от ответа и от темы вообще, поскольку признаваться также в синдроме Котара мне болезненно стыдно. Столь нелогичное и разрушительное заболевание, однако, все равно в своих проявлениях ничем не грозит Холмсу, а его интерес продиктован лишь собственной безопасностью, посему врать становится не сложно. Ведь Шерлок ничем не рискует.       С удовольствием наблюдаю за пробежавшим раздражением от того, как я его называю. Красивые скулы. Продолжаю после небольшой паузы то, что говорил в подворотне:       - Ты можешь меня не бояться.       - Какие лекарства ты принимаешь? – Он показательно игнорирует меня, продолжая пялиться. Черт, уже чувствую себя чуть более раздетым от такого внимания. Пульсации в голове отступают ненадолго.       - Назначений у меня множество, - я поднимаюсь с матраса, разминая затекшие ноги. В носу стоит стойкий неприятный запах от старого матраса. – И меня они не устраивают. За эти два года я составил себе свою примерную дозировку в зависимости от состояния и рецидивов, а также из той кучи отравы, которой пичкают мой нездоровый организм, выбрал основные лекарства, позволяющие мне не стать тупым овощем и держаться на плаву. – Подхожу к пыльному окну, завешанному старыми серыми занавесками, и осторожно выглядываю на улицу. Пустынно. – Устроит такое предисловие?       Обернувшись, почти слышу, как скрепят шестеренки в его голове.       - Хорошо. Посмотрим, что получится из этого. – Шерлок вытягивает ноги и опирается спиной об стену, прикрыв глаза.       - Мой личный курс лечения состоит из аминазина, помогающего унять сильные глюки, когда голова не справляется с болезнью, беллатаминала, который быстро и качественно успокаивает, и конечно азалепин, который может вырубить даже лошадь, - невесело усмехаюсь, скрещивая руки на груди. Как же противно. Как мерзко, что я не могу и шагу ступить без дозы. Иначе болезнь сожрет вместе с костями, чтобы уничтожить. – Азалепин используется в самых крайних случаях, когда не действует ни аминазин, ни беллатаминал. Просплю где-то сутки, острый период пройдет. - Скрещенные руки сами собой меняют положения, отчего я потерянно обнимаю сам себя, словно поддерживая. Какая глупость. Сам для себя я бесполезен.       Вновь накатывает болезненная нервозность, голову раскалывает надвое. Я опускаюсь на пол, стискивая виски, хожу ходуном и едва слышно завываю, стискивая зубы насколько возможно. Почему я не могу молчать, ну почему? Как же унизительно.       Шерлок быстро поднимается на ноги и приближается ко мне, аккуратно стиснув плечи. Я чувствую, как он тянет меня обратно в сторону грязного матраса, я не в силах сопротивляться да и не собираюсь. Сейчас он единственный человек, кому я могу довериться. У меня нет выбора.       - Это… приступ, - шепчу, желая прогнать, желая, чтобы его не было рядом, когда одна из болезней даст о себе знать. Это словно лотерея. Очень дерьмовая лотерея.       - Я выйду наружу и попробую раздобыть тебе лекарств. Пожалуйста, потерпи.       Он помогает мне лечь и почти бегом срывается из комнаты.       Почему он так добр ко мне?