Сон в камере пыток

      POV Шерлок Холмс       Заехав в глушь, которая даже не имела работающих фонарей, отчего все окружающее пространство представлялось одной бесконечной непроходимой мрачной бездной, я торможу и прислоняюсь лбом к рулю, душа ком в горле неимоверным усилием. Ночная прохлада колет шею и лицо сквозь открытое боковое стекло, а зубы отбивают чечетку, хотя я и не чувствую холода.       Несколько минут. Просто несколько минут посидеть в тишине. Никто ведь не умрет больше, если я просто посижу вот так несколько минут? Отдышусь и успокоюсь.       Но у Джима приступ. Если я решил не бросать его в одиночестве со всем этим дерьмом, я должен спешить. Он убил человека, чтобы спасти меня. Я должен поторопиться.       Но ведь две минуты не изменят ничего кардинально?       Нет. Нельзя. Вперед.       Глубоко вздохнув, стискиваю руль особенно сильно, так, что небольшая судорога сводит пальцы, поднимаю голову и вновь завожу машину.       Самое сложное уже позади, и лекарств, украденных в аптеке, хватит минимум на неделю. Удивительно, как внезапные жизненные перипетии резко меняют восприятие себя и мира вокруг. Я бы ни за что не смог обокрасть магазин, если бы не отчаянная острая необходимость. Жизненно-важная. Если бы не умирающий от игр собственного мозга человек, ждущий меня на другом конце города, надеющийся на меня и мою помощь.       Пару часов назад выбежав из нашего импровизированного временного убежища и пробежав в сторону центра города минут двадцать, я понял, что мое единственное оружие, с помощью которого я планировал ограбить аптеку, выпало из пиджака. Времени возвращаться и искать его у меня не было, потому, понадеявшись лишь, что потеряно оно было еще в доме, а не на улице, где его мог кто угодно найти, я сбавил бег, тяжело дыша, и оперся на фонарный столб, согнувшись. И тут словно фортуна улыбнулась мне внезапно, отчего поначалу я не поверил собственным глазам, замерев и уставившись во все глаза на землю метрах в пяти от себя. Мужчина, что только что поставил автомобиль и направился в подъезд, оборонил ключ от своей машины, чего даже не заметил. Я поспешно подбежал к потерянному, дождался, когда человек скроется в здании, открыл автомобиль и сел внутрь. Было очень страшно, а столь явная противозаконность моих действий опьяняла не хуже погони.       Нужно торопиться.       Я был за рулем один раз в жизни, два года назад, когда отец показывал мне основы вождения. Схватывал я довольно быстро, принцип и тонкости освоил также с первого раза, но последующих занятий, увы, не состоялось – ни папа, ни я не предлагали возобновить уроки. Но одного раза, судя по всему, было достаточно, потому что у меня довольно быстро получилось разобраться с рулем, педалями и ручником. Немного виляя на дороге и мелко дрожа от собственной наглости и вседозволенности, я спешно покидаю двор.       План был простым и несколько сумбурным, но это был максимум, на который я был способен в данный момент и в данном состоянии: добраться каким-либо образом на другой конец города, поскольку список лекарств, которые я собирался украсть, был довольно специфическим, и полиции не составит труда рано или поздно связать его с нами, и в таком случае лучше бы это была аптека, находящаяся максимально далеко от нашего местоположения. Это был необходимый минимум того, что нужно было сделать, максимум же – найти где-либо хоть какие-нибудь продукты и одежду для Джима - его больничные вещи могут вызвать лишние подозрения, когда мы выйдем на улицу. Пропетляв по дворам около часа, я выезжаю на окраину города под лучами заходящего солнца и останавливаю автомобиль за углом на небольшом расстоянии от круглосуточной аптеки, но так, чтобы меня не было видно. Перевожу дух. Снимаю с себя пиджак и заворачиваю им голову, закрывая лицо. Найдя в бардачке небольшой раскладной нож, использующийся, судя по характерным отметинам, для того, чтобы отвинтить крышки от стеклянных бутылок с газировкой, я толкаю глубже одуряющую панику и выхожу из машины.       Дальнейшие события хоть и запомнились, но не единым воспоминанием, а отрывистыми картинками, подсвеченными необычно ярко для захудалого освещения магазина. Пожилой толстяк за прилавком был до того напуган, что беспрекословно подчинялся всем моим командам, произнесенным измененным голосом. Я с трудом сдерживал рвущийся кашель. Нож, прислоненный к его сонной артерии, бегал с мелкой амплитудой то вправо, то влево, оставив даже пару царапин на потной шее.       Ощущение безнаказанности было непривычным и новым. Стресс, что не уменьшался уже на протяжении нескольких часов – да, с того самого момента, как, - все сильнее давил, и я боялся, что слишком долго сдерживать рвущуюся истерику у меня не выйдет, а опьяняющая вседозволенность отпускала проклятые вожжи. Не удержать, не удержать…       Должен.       - Закинь-ка сверху оксикодона, дядя, - я старался подражать уличной манере речи, хотя и не уверен, что у меня получалось. Наркотик должен сгладить последствия срыва, когда истерика захлестнет со всей своей​ силой. Самое важное было – удержаться, пока не вернусь в дом Майкрофта.       Стискиваю зубы и руки, ловя остатки самоконтроля.       Мужчина кивает мелко и часто и продолжает рыться на полках, роняя коробки с медикаментами на пол. Надеюсь, никто не войдет сейчас в аптеку.       Закончив, он отдает мне наполненный лекарствами пакет и втягивает в плечи голову, ожидая кульминации со страхом, даже не сопротивляясь. Мне бесконечно стыдно за свои действия, но это было необходимо. Я сбегаю из аптеки к своей машине – ворованной машине, вернее, - и трогаюсь.       Адреналин отбивает неровную дробь, отчего я, не особенно контролируя себя, не сдерживая, останавливаюсь рядом с припозднившимся прохожим, несущим пакет из супермаркета, и вынуждаю его сначала раздеться, а затем отдать мне снятую одежду и пакет, полный еды. Надеюсь только, что ему не нужно долго добираться до дома босиком и в одном белье, ведь наступившая ночь ощутимо давила прохладой. Мне так жаль, я не хотел причинять неудобства, простите меня.       А после – дорога назад. К безлюдному, почти дикому парку, не освещенному светом уличных фонарей и не огороженному забором, отчего туда легко можно проехать на машине.       Я ограбил магазин. И случайного прохожего. Ворованное добро лежит на заднем сидении автомобиля, там же – пиджак, отлично послуживший маской, чтобы скрыть лицо.       Хочется поспать, поесть, заорать, зарыдать и сдохнуть.       Я топлю машину в озере, переложив одежду в пакет с лекарствами. По моим подсчетам, идти до нашего с Джимом убежища около получаса.       Почему я безропотно согласился на тот список лекарств, что выписал сам себе шизофреник? Почему я так спокойно чувствую себя в компании того, кто может в приступе галлюцинаций убить человека, того, кто болен и не контролирует себя?       Джеймс Мориарти не похож на больного. Он не похож на неадекватного психа с расстройством личности, он ведет себя куда собраннее, умнее и рассудительнее множества окружающих меня людей. В таких обстоятельствах, в которые он попал по воле случая, невозможно сохранить хоть какой-то контроль над собой, не обладая железной волей к жизни. Иррациональная вера ему и в него – то, что держит сейчас меня на плаву, то, что помогает не свихнуться, ведь единственный человек, кому я могу доверять сейчас – это Джим, один же я не справлюсь. Я хочу верить ему, хочу верить, что он в самом деле может контролировать себя, ведь тогда у нас есть шанс найти убийц Артура Нормана и моего брата. Не сомневаюсь, что стоящий за одним преступлением – стоит и за другим. Майкрофт учил меня смотреть глубже, дальше, лучше, чтобы видеть скрытое от глаз, я буду стараться изо всех сил, чтобы оправдать его веру в меня.       Он верил в то, что я смогу, а я доверюсь сумасшедшему.       Потеря и боль давят, уничтожают и сминают контроль, мне даже приходится остановить быстрый шаг, положить пакеты на землю и сесть рядом, отчаянно растирая лицо. Я не могу позволить себе расклеиться сейчас. Я смогу. Еще пятнадцать минут. Надо держаться. Я нужен Джиму.       Вновь отправившись в сторону нашего убежища, я размышляю о том, что нам будет необходимо забраться к Майкрофту в дом, чтобы порыться там в его документах. Он говорил, что занимается этим делом уже некоторое время, а значит успел собрать хоть какую-то информацию на своих подозрительных коллег. Если я найду эти бумаги, картина прояснится. А сейчас нужно спешить.       Когда я наконец-то в изнеможении вваливаюсь в дом, я словно шестым чувством понимаю, что что-то случилось.

***

      POV Джим Мориарти       Я не знаю, проходит пара часов или пара минут, но, когда вместо боли поразительная пустота накатывает с огромной скоростью, звенящая, пугающая, я понимаю: начинается.       И это – словно полет. Полет без крыльев, в бездну, в звенящую пустоту собственного воспаленного мозга. Бездонная яма, хранящая в себе то, что я старательно подавляю большую часть времени, но что прорывается наружу в минуты потери контроля, рвет все барьеры и рамки, уничтожает меня, собирая вновь во что-то мерзкое и противное.       Корчась в агонии на пыльном драном матрасе, я стыдливо утыкаюсь в него лицом, надеясь, что в этом смешном положении мне повезет задохнуться каким-нибудь мусором, который при счастливом стечении обстоятельств попадет мне в горло и застрянет там, перекрывая доступ к кислороду. Потому что становится до невозможности мерзко просто быть, существовать в отвратительном поганом теле, мерзком, мертвом мешке из дерьма, плоти и костей. Оболочку, носящую мое сознание, хочется содрать об асфальт в непрерывном трении, чтобы оставить отвратительные ошметки там, наплевав на болевые ощущения, потому что само осознание себя существующим, реальным, находящимся здесь и сейчас – оно заставляет сходить с ума и лезть на стену в бессилии, стыде и отвращении.       Спокойно. Все всегда происходит так. Ты ведь привык уже ощущать себя комком гниющей мерзости несколько раз в месяц, Джимми, солнце, ведь так? Ты привык к этому, ты знаешь, что оно пройдет, ты знаешь, что это все неправда, что так не бывает, что это галлюцинации, а ты жив, ты дышишь, существуешь и практически здравствуешь…       Когда я неловко поднимаюсь на ноги, взгляд на собственное мерзкое тело приносит настолько сильное отвращение, что я бью себя по лицу хлесткой пощечиной, одновременно и наказывая за свое существование, и немного приводя в себя. Меня тошнит от того, насколько мерзко владеть и управлять этой гниющей серой рукой, ладонь которой я сейчас разглядываю, поворачивая из стороны в сторону. На моих глазах кожа окончательно сереет, затем морщится и открывает ссохшиеся сухожилия, под которыми проступают черные кости. В панике трясу рукой, стараясь сбросить галлюцинации, словно насекомое с рукава, ведь это не по-настоящему, ведь так?       Оторвавшись от стены, желая стиснуть другой рукой предплечье той, что уже почти высохла, с ужасом понимаю, что они обе – мертвецки гнилые, поганые, с обеих ошметками падает то, что когда-то было мясом на костях. На мерзких, ломких костях, почерневших от гниения и дерьма, которое когда-то было кожей.       Я каждый раз испытываю это, да? Да?.. Разве оно каждый раз бывает настолько реальным? Нет, настолько реальными галлюцинации быть не могут, это точно. Я ведь буквально чувствую носом запах скисшего мяса на своих руках, а такого в видениях наверняка не бывает, правда? Получается, сейчас-то все точно по-настоящему? И ничего не поможет?       Мерзкое гнилое тело, мерзкое, мерзкое, вот-вот полетят на пол остатки этой ужасной плоти, мертвой, ненужной, быстрее бы уже, как же хочется просто сдохнуть, лишь бы не ощущать тошнотворного чувства принадлежности к этой… массе.       Когда я переставляю ногу, медленно, боясь, что плоть спадет кусками до того, как я успею выйти из комнаты, - хотя есть ли разница, где растечься кучей противного месива? – я натыкаюсь на нож. Когда нож резко приближается к моему лицу, я не сразу, но все-таки понимаю, что я снова сел на пол, пристально рассматривая засохшие кровавые разводы у самой рукояти.       Кажется, раньше справиться с собой мне помогали ножи. И другие острые предметы. Но есть ли смысл в чем-то подобном сейчас, когда я точно-точно уверен, что все по-настоящему? Ведь они спасали меня раньше от приступов синдрома Котара, да, это называется именно так, но ведь сейчас я вправду мертвый кусок гниющей плоти, какой смысл тогда использовать нож?       Что-то бьется в голове раненой птицей, почти что утонувшей в стремительно разливающемся море безумия и отвращения, запертой птицей в клетке, но услышать никак не выходит. А может быть использовать нож? Если я попробую проткнуть свою руку, то из нее вытекут гной и сукровица, что струятся сейчас по сухим ломким венам, вдруг это поможет мне быстрее умереть?       Я сжимаю холодную металлическую рукоять и с нажимом провожу острием по внутренней стороне предплечья, с огромным удивлением ощущая боль. Но откуда? Неужто болевые рецепторы есть в гнилом мешке с костями?       Удивительно, но из моей раны вытекает яркая алая кровь, красивая, живая, теплая и полная жизни. Я с тупым удивлением наблюдаю, как кожа, окрашенная ею, словно по волшебству приобретает бледный бежевый оттенок, и как ощущение отвращения уменьшается и пропадает постепенно тем сильнее, чем больше железа витает в воздухе.       Сознание проясняется медленно, я успеваю почувствовать легкое недомогание от кровопотери. Затем – словно переключатель щелкает внутри, я подскакиваю с пола на ноги и почти падаю, ощущая сильнейшую тупую слабость.       Ненавижу эти приступы. Самые ужасные проявления моей недееспособности – когда даже мощный интеллект не способен справиться с безумием, когда он пасует перед совершенно иррациональной, но такой сильной бредовой идеей собственных смерти и гниения. Каждый раз – словно по одному сценарию, словно во сне, и не проснуться, не выплыть на берег. В ярости бью со всей силы стену, отчего натягивается кожа на поврежденной руке, за чем закономерно следует новый приступ боли и новая порция крови. Я благодарен им, я холю и лелею свои шрамы, спасавшие меня из пучины хаоса столько раз, что и не счесть. Баюкая руку, я осторожно направляюсь в ванную комнату, промочив носки в красной луже и выкрасив пол. Плевать.       Боль саднящая и неприятная, отчасти также потому, что я задел еще не до конца зажившие с предыдущего раза раны, практически полностью пройдясь лезвием по одной из них. Прервав столь грубым образом не до конца завершенный процесс заживления, рискую получить отвратительный келоидный рубец, как тот, что на внешней стороне предплечья. И на это плевать.       Вода успокаивает рассудок и кровотечение. Пялюсь на рыжевато-алый поток, скрывающийся в грязной ванне, пока кровь не перестает бежать, а руки не застывают от холода. Опустошенная голова требует сна.       Все также придерживаясь на стену, медленно, опасаясь упасть, направляюсь обратно к матрасу, идя на железный запах. Родной, привычный, желанный, он ассоциируется с передышкой и долгожданным покоем. Он означает, что приступ схватит за горло не скоро. Есть несколько дней, чтобы пережить последствия. Обходя красные, уже покрытые небольшой пленкой кровавые лужи, я ложусь на еще теплое место, тяжело дыша, и рассматриваю отблески фонаря с улицы на потолке. Уже ночь. Шерлока Холмса нет уже несколько часов, а из-за стресса все мои ебаные расстройства расцветают, наполняясь сил. Мне необходимы таблетки, иначе я могу и не вернуться в сознание с очередным приступом, который не заставит себя долго ждать без помощи. Дьявольская беспомощность, ненавижу, ненавижу! Я ни черта не могу сам, ебаная обуза, груз, что тормозит на месте, не позволяющий двигаться дальше. Зачем я вообще нужен ему? Холмс запросто может уже сидеть в полицейском участке и слезно рассказывать о том, как я заставил его силой бежать следом, как прирезал санитара с его братом. Невесело ухмыляясь, понимаю, что, хоть и ощущаю по этому поводу острую обиду из-за несправедливости, вовсе не считаю его подлецом или предателем. Это закономерное решение. Ни к чему ему возиться со мной. И лишние проблемы тоже ни к чему, его и так подозревают в убийстве и побеге с сумасшедшим, самым правильным было бы прийти добровольно с поднятыми руками в Скотланд-Ярд и свалить все на помешанного психа. Он умный парень, у него прекрасный потенциал и все шансы развить свои мозги до неведомых высот, чего он сам не осознает в полной мере, но со временем он поймет. К чему рушить свое столь перспективное будущее, если можно свалить все на того, чье будущие определено, прозрачно и особенно не пострадает от наличия еще одного убийства в личном деле? Все логично, кристально ясно и правильно.       - Я отпускаю тебя, Шерлок Холмс, и прощаю за то, что ты пошел в полицию, мудак! – Кричу в потолок, улыбаясь во весь рот немного истерично. Порез снова кровоточит, капая кровью на матрас.       Решено. Возможно, умный мальчишка Холмс решил дать мне немного форы, в благодарность за спасение от смерти, так сказать. Надеюсь на это, поскольку никакие силы, кроме тех, что властвуют в моем мозге, - и, пожалуй, уважаемых полицейских Скотланд-Ярда, - не поднимут меня в ближайшие несколько часов: мне нужно отдохнуть. А утром придется пойти искать одежду, еду и лекарства, если я хочу выжить и остаться в сознании. Нельзя возвращаться обратно в клинику, меня прикуют к койке как буйного пациента и будут накачивать различным дерьмом, чтобы я стал овощем, который не в состоянии выполнить ни одного элементарного действия самостоятельно.       Нельзя возвращаться в клинику. Нельзя. Нельзя…       Я засыпаю, повторяя это снова и снова.