У нас двойня.

      Эта ночь начиналась как обычно. Даша стояла на дежурстве, попивая крепко заваренный кофе. Бармен Саша готовил апельсиновый фреш, для единственного ночного гостя ресторана, Павла, которому по известным только ему причинам не спалось. Сеня уже как два часа сидел на кухне и старательно составлял меню для предстоящего банкета, являвшегося очень важным для отеля, а Костик смирно стоял на охране "Элеона", сдерживая себя изо всех сил, чтобы не уснуть или не начать играть в «Том. Бег за золотом».       Ночную идиллию прервала Марина, выбежавшая в холл. Женщина придерживала уже далеко не маленький живот, и глаза ее истерически бегали по помещению.        — Я рожаю! Точно рожаю! — кричала блондинка, мечась из стороны в сторону.        Недолго думая, Даша подбежала к ней, кладя руки на плечи и пытаясь хоть немного успокоить нервничавшую Марину.        — Чем…чем мы можем помочь? — испуганно спросила портье.        — Сеня! Срочно найдите Сеню!        — Костя, быстрее! Он, кажется, был на кухне, — кивнула головой Даша в сторону места нахождения шефа.        Ошеломленный Костик кивнул и тут же испарился за стеклянной дверью.        — Сеня найдется, и все будет хорошо, — стараясь скрыть собственный страх, сказала Даша.        — Хорошо-хорошо, — повторила за ней Марина, присаживаясь на кресло.        Но спустя пятнадцать минут Сени все еще не было. Наконец, из кухни вылетел запыхавшийся Костик, но только вот, он был один.        — А где мой муж? — нервно спросила Марина.        — Я обыскал там каждый сантиметр, клянусь своим пистолетом, он словно сквозь землю провалился! — заявил охранник.        — Это конец! Это настоящий конец! — запаниковала женщина.        — Почему вы так орете?! — отвлекся от стакана с соком Паша, — Мне в этом месте вообще расслабиться можно? Я тут больше никто, но я вообще-то очень классный серб, поэтому объясняйте, что происходит. Сейчас Павлик Аркадьевич все порешает.        — Марина рожает, а ее муж…        — Полудурок муж, — добавила разгневанная женщина.        — Ну да, он, в общем, куда-то делся, — объяснила Даша.        — Эй ты, — Паша обратился к Косте, — Пулей начинаешь обыскивать каждый сантиметр отеля, хоть языком оближи. Ведь ловкий муравей даже попку способен облизать, да? — попытался разбавить ситуацию Павел, но вышло как всегда плохо, — Короче вот пятьсот евро, вызови такси и приезжайте в роддом сразу же.        — Вы извините, но я все просмотрел…        — Я сказал его найти, значит найти! — кричал серб, уже вызывая машину для Марины и так же громко крича в трубку, — Срочно, к «Элеону», я говорю немедленно.        — Я с Вами не поеду, — Марина встала с кресла и попятилась назад, — Вы мне не внушаете доверия.        — Проклятство! Эй, как там тебя?! — он обратился к бармену, — Санёчек! Быстро вышел из-за стойки и поехали!        — Извините, — кричал с другого конца лобби бармен, — Не особенно горю желанием ехать в роддом, присутствуя на родах пяти своих детей. Вон, тут еще люди есть.        — Бре! — выдал Паша, хватая за руку портье и толкая ее в сторону двери, за которой уже ожидала машина, — Вот ты точно поедешь! Тут же такой большой выбор остальных людей!        Марина, кивнув, пошла вперед них, потому как сложившаяся ситуация ее почти устраивала, чего нельзя было сказать о Даше.        — Павел Аркадьевич, давайте я Сеню поищу…        — Эй, Канаева, ты едешь не со мной, а с ней, — он указал на Марину, — И я не думаю, что я так гадан*!        Даша не успела возразить, потому что ее уже затолкали в такси. Паша не удосужился сесть на переднее сиденье и составил компанию дамам на заднем, чем достаточно сильно их потеснил. Вообще, он был доволен, потому что так близко с Дашей он не был давным-давно.        — Алёшка? — наконец не крикнул, а сказал в трубку телефона бывший хозяин отеля, — Экстренная ситуация, приезжай и заступай на смену срочно. Ресепшн без тебя помрет.        Сбросив трубку, Павел посмотрел на Дашу, ожидая услышать похвалу или еще что-то в этом роде, однако он был удостоен лишь улыбки, и то девушка на него так и не обернулась.        В роддоме ситуация была менее радужной. Первые роды, да еще и двойни, проходили очень тяжело. Из палаты по практически пустому коридору разносились крики Марины, и от этого было только страшнее.        — Где Сеня, не понимаю, — прервал молчание Паша.        — Знала бы, не сидела тут, — натянуто улыбнулась Даша и отвернулась.        Они молчали около получаса, хотя оба хотели поговорить. Но из-за своей гордости или попросту глупости, они не проронили ни слова, отвернувшись друг от друга и сидя по разные стороны больничного дивана.       — Даш, раз уж мы тут сидим, мы обязаны поговорить, — с трудом начал разговор серб, — Ты можешь отпираться тысячу раз…       — Этим я и хочу заняться, Павел Аркадьевич, — отрезала Даша и, как ей казалось, окончательно закрыла разговор с Пашей.       — Нет, ты уж дослушай. Ты можешь отпираться, сколько хочешь. Но ты же веришь в судьбу, и именно она нас тут свела. Просто выслушай. Я не вымаливаю твоего прощения, хотя нет, вымаливаю, но я не заставляю тебя меня простить. Просто выслушай.       — Про что расскажете, Павел Аркадьевич? Я готова на разговор, но мне не особенно интересно слушать про Ваших…       — Ты меня убиваешь каждым своим «Вы» или «Павлом Аркадьевичем». Я уже и не прошу о «Павлике», но на «Пашу» ты хотя бы можешь перейти? — взмолился юноша.       — Вы об этом разговаривать хотите?       — Я не понимаю, откуда в широкой русской душе такой холод! — тщетно попытался разрядить обстановку все-еще-Павел-Аркадьевич, — Но раз так. Я хотел извиниться. Я хотел извиниться уже три месяца назад, или около того, когда я написал эту чёртову песню. Я идиот, будало**. Это проклятство. Я не хотел, понимаешь?       — Но Вы это сделали, — на мгновение повернулась Даша, дав понять, что она обижена. Надо сказать, что она и правда была обижена, да и кто не был бы обижен. Но в ту же секунду она была готова обнять крепко-крепко, повиснуть на шее у парня, назвать его Пашенькой и впиться в его губы. Но ее порывы сдерживали какие-то моральные нормы, которым она должна была следовать, давняя обида, осознание того, что Паша все-таки бабник. Ну и Никита тоже ее немного останавливал.       — Я сказал, что мне это неважно. Про Никиту. Но это было важно, Даш, важно! — казалось, еще чуть-чуть и серб сорвется на крик, — Я видел этого кудрявого дурака везде. Я пописать спокойно не мог, Даша. Когда я был рядом с тобой, он стоял третьим, как в этом фильме про медвежонка. А потом еще и друзья из Минска, ты так отнеслась к ее измене, тем самым просто стирая мои оправдания твоего поступка.       — Прости, я тебе изменила? — говорила Даша так же холодно, даже не поворачиваясь.       — Черт, ну мы были не вместе, это был даже не перерыв, а разрыв. Но знаешь, это все равно больно. Он всегда был рядом, и я его знал. Это тяжело.       — А мне было легко, когда ты кувыркался с Кристиной и делал ей предложение? И Софии, кстати, тоже.       — Ты все знаешь про предложение, — крикнул Павел, — Не попрекай меня!       — И не буду. Я вообще с тобой говорить не буду.       — Ну тогда слушай. Сейчас, когда я не могу обратиться за помощью к бутылке, я понимаю, что мне больно без тебя. Я не буду врать, с Софией мне было неплохо. Ты, наверное, потребуешь у меня объяснения моего шага на женитьбу, да? — с улыбкой спросил Паша и посмотрел на Дашу в расчете увидеть ее лицо или хотя бы услышать ответ, — Молчишь? Ну молчи, я сам объясню. София — это что-то вроде отдушины. Она была рядом, когда твой кудрявый перчик испортил мою фамильную драгоценность. Она помогала разбираться в чувствах. И, как ни странно, запутала меня… — с болью усмехнулся Павел Аркадьевич.       Даша слушала, слушала его очень внимательно. Она верила его словам и надеялась, что он вот-вот обовъет своей рукой ее талию и притянет к себе, и спросит, простила ли она его, а она бы ответила, что простила, и они бы целовались, целовались и целовались. Но он все еще оправдывался.       — Я боюсь тебя ранить, поэтому я не хочу говорить об этом периоде. Но потом, когда я сел за бар, а после и твоя подруга подошла, я пошел с ее кольцом к тебе. Глупо, да? Но я ведь пошел, — Паша все еще с мольбой взывал когда взгляду шатенки, но безуспешно, — И тут снова вспомнил про этого полудурка, который тебя… Ну трогал короче. И ты не против была. Выбрала его, не меня. И так обидно стало. Вот тебе и объяснение поступка. А потом была боль, незаглушимая ничем, разве что, хорошим виски, но этим бы я себя убил. Обрадовал бы тебя наверняка, да? — ответа Даши снова не последовало, — Я ведь и этой привычки лишился. От моей любви к тебе ничто не спасет. А знаешь, как я потерял мою другую привычку? Курил. Раньше я дымил, как паровоз. Я тогда жил в Белграде. Знаешь, там была такая крыша, на которой мы собирались с друзьями, и всем там было хорошо-хорошо. А мы парни опасные были. Вот там и курили втайне от родителей. А однажды мои узнали, — Павел нервно сглотнул, а глаза его заблестели, — И они тогда на меня наругались жутко.       — А Вы обиделись… Ты обиделся, взбесился. И пошёл на ту крышу. Оттуда был виден Ваш… твой дом, — дрожащим голосом продолжила Даша, пытаясь хоть как-то облегчить страдания Паши, но у нее это слабо получалось, потому что она сама захлебывалась в слезах, — А потом самолеты… И ты побежал домой, а там никого.       Павел сидел молча. По его щеке скатилась скупая мужская слеза, та самая, которую пускают люди, вспоминая о самом-самом тяжелом.       — Ты откуда это знаешь? — сухо спросил он.       — Я знаю о Вас… тебе… или все-таки Вас… Гораздо больше я знаю, — пыталась собрать свои мысли Даша.       — Ты из-за меня плачешь, да? — грустно улыбнулся Паша, — Да знаю я, что из-за меня. И не только из-за этой истории, так же?       Даша бросила на него короткий взгляд, потом снова отвернулась от него.       — Да хорош валять дурака!       И с этими словами Паша коснулся скул девушки, вытирая слезы. Он подался к ней, коснулся ее лба своим и смотрел в её карие остекленевшие глаза.       — Где мои дети?! — заорал Сеня, врываясь в коридор больницы. _____ * — Противен (серб.) ** — Дурак (серб. нецензурное выражение)