I've only felt religion when I've lied with you

Руки у Эвы до сих пор тряслись. Конечно, она была совершенно ненормальной и мстила, как в культовых американских сериалах, однако она пока что не обладала таким хладнокровием, как их главные герои. Мун только строила из себя всемогущую и ничего не страшащуюся даму, однако на самом деле у неё имелся свой груз страхов за плечами, и говорить о них она не собиралась ни с кем. Это был ее личный секрет, не предназначенный для чужих ушей. Она и сама периодически боялась о них думать, потому что как только она пускала их в своё сознание, все сразу шло под откос: она не могла нормально соображать, не могла взять себя в руки и сделать то, что хотела. Она не боялась ужаса, она боялась страха, который парализует и заставляет тебя замереть на месте. Она легко могла справиться с мимолетным испугом, но со страхом, который держит в напряжении длительное время, справиться она была не в силах. Эва резко закрыла дверцу своего шкафчика в женской раздевалке и, пару раз сжав руки в кулаки, попыталась успокоить нервы. Если бы ее план не сработал, и тренер потащил бы ее на руках в медпункт, все было бы гораздо хуже. За такого рода ложь могли и исключить, хотя, ее это, если честно, не особо волновало. Она оформила бы перевод в университет Бергена, ведь сейчас она хотела этого как никогда. Открывшиеся полчаса назад новые обстоятельства заставили рыжеволосую немного пересмотреть своё желание учиться в Осло. Последние пять лет она пыталась исключить из своей головы тот хаос, который поселили там ее бывшие одноклассники и другие ученики школы Ниссен. Эва боролась с неуверенностью в себе, с недоверием к окружающим и боязнью вновь влюбиться. Она боялась рассказать кому-либо о своих чувствах, излить свою душу. Мун не разговаривала даже с мамой: Эва умело притворялась и говорила, что у неё все прекрасно. Ей было проще сыграть свою роль, нежели рассказывать все с самого начала. Она была замкнутым и неуверенным в себе и своих силах подростком до тех пор, пока не встретила Алекса. Он помог ей посмотреть на себя с другой стороны, вбил ей в голову, что она ничуть не хуже любой другой девушки, что она - красива и самодостаточна, что для осуществления ее мечт Эве не нужен никто, кроме неё самой и железной уверенности в том, что она делает. Сульберг вытащил ее из омута депрессии, поглотившей девушку с головой, и показал, как нужно жить. Он открыл в ней второе дыхание, и Мун была ему благодарна, однако она жопой чувствовала, что если она не возьмёт себя в руки, то все усердные старания Александра полетят коту под хвост. Появление ее старых знакомых перевернуло ее только что устоявшийся мир с ног на голову, и теперь Эва не имела ни малейшего понятия, как ей быть: вести себя так, будто она видит их в первый раз в жизни или же поставить всех и каждого на место? В ней боролись две стороны ее сущности: первая, та, старая Эва, запуганная и забитая, боящаяся сказать слово наперекор, и вторая, она нынешняя, бой-баба, готовая бороться за свои права до конца. Головой Эва понимала, что ей стоит оставить все, как есть, и продолжать вести себя как стерве, однако в глубине души тлело неконтролируемое желание бросить все к чертям, запереться дома, залезть под одеяло и рыдать днями напролёт. Ее давно не бросало из крайности в крайность, однако сейчас, кажется, она перешагнула дозволенную черту: Эва выпустила эмоции, которые она так тщательно скрывала за маской безразличия, и теперь не знала, как их остановить. Они только мешали. - Эва? - услышав своё имя, Мун обернулась и вновь застыла от удивления. Перед ней стояла Нура, скрестив руки на груди. Девушка неуверенно сжимала пальцами кожу и закусывала губы, как будто не зная, как начать разговор. Эва, если честно, говорить совершенно не хотела, потому что на душе было откровенно дерьмово, а справляться с таким состоянием она привыкла самостоятельно. Ей не нужна была поддержка, особенно тех, с кем она порвала общение, хотя почему-то ее до сих пор тянуло к Нуре. Может быть, они были родственными душами? Как друзья, конечно. Ведь, насколько Мун помнила, Сатре была первой, с кем она познакомилась в новой школе, и среди всей компании, которая сложилась в будущем, Нура была самой близкой. Эва все ещё помнила, как рыдала ей в жилетку, когда узнала, что Юнас водился с Ингрид, как звонила Сатре посреди ночи, чтобы рассказать о том, что она поцеловалась с Крисом на этой злополучной вечеринке. Мун помнила, какое дикое желание было взять телефон и набрать номер Нуры, чтобы излить той душу и рассказать обо всем, что накопилось. Однако Эва почти сразу брала себя в руки и давила то желание на корню. Если уж она решила прощаться с прошлым, то со всем. Хотя, это не означало, что прошлое хотело прощаться с ней. - Нура, - ответила Мун и поправила растрепавшиеся волосы. - Мы можем поговорить? - больше всего Эва боялась этого вопроса. Не потому, что ей не хотелось говорить, а потому, что она не знала, что сказать. Если честно, то периодически, когда она оставалась одна, Эва прикидывала, что могло бы случиться, если бы тогда она не убежала, если бы она была сильной и начала бы бороться за своё положение в обществе студентов Ниссена. Может быть, ее судьба сложилась бы по-другому, может быть, они с Юнасом все ещё были бы вместе, ну или она переключила бы своё внимание на кого-нибудь другого с карими глазами. Кто знает. Эве нравилось размышлять об этом, хотя она и была довольна своей нынешней жизнью. Конечно, она все еще сталкивалась с человеческой несправедливостью, однако относиться к этому она стала гораздо проще, да и отпор давать научилась. Однако спорить с Нурой и раскрывать все карты ей не хотелось. - О чем? - поинтересовалась она, глядя на Нуру. - Не знаю, - блондинка пожала плечами, - Хотя бы о том, почему ты так исчезла. - На тот момент мне казалось, что это единственный выход. - А сейчас? - Сейчас я бы поступила по-другому, - ответила Эва, хватая свою сумку и проверяя замочек на своём шкафчике, - Не хочешь выпить кофе? Здесь через дорогу шикарная кофейня. Нура лишь кивнула. Закрыв за собой дверь в раздевалку, Эва направилась вперёд по коридору, изредка поглядывая на Нуру, мирно шествующую рядом. Если честно, Мун не знала, что ей сказать и как начать их разговор. Она никак не думала, что когда-либо столкнётся с кем-нибудь из ее старой компании. В конце концов, сейчас она даже не жила в том районе, в котором они обитали вместе с мамой. Они переехали в центр Осло: Эва жила в своём небольшом, но уютном доме, а ее мама жила вместе с Бергером, в огромной двухэтажной квартире в центре Осло, с панорамными окнами и шикарными хрустальными люстрами, свисающими с потолка словно капли утренней росы. Ее мать предлагала Эве жить с ними, однако Мун вежливо отказалась. Она не хотела, чтобы мама или ее отчим вмешивались в ее жизнь. Ей до коликов в животе было необходимо своё личное пространство, нерушимое и закрытое от чужих глаз. Ее устаивал небольшой домик, подаренный родителями, она спокойно вела домашнее хозяйство, ходила в магазин и оплачивала счета. В конце концов, ко всему этому она привыкла ещё лет в двенадцать, когда ее мать начала разъезжать по всему миру. Эва, в отличие от остальных детей ее возраста, рано повзрослела: их бросил ее отец, после чего маме приходилось работать в два раза больше, чтобы содержать и себя, и дочь. Конечно, когда ее мать уезжала в очередную командировку, Эве было обидно, что она не сможет провести время со своей родной матерью, однако она прекрасно понимала, что это необходимо. Одиночество научило Мун принимать единственно верные решения, быстро соображать и знать всему цену. Она научилась летать самостоятельно. - Итак, о чем ты хотела поговорить? - спросила Эва, когда официантка поставила перед ней и Нурой две чашки с горячим шоколадом, - Я внимательно слушаю. - Я хотела узнать, как ты, - заговорила Нура, обхватывая пальцами горячую керамику. - Шикарно, - Эва не лгала, - Наконец-то нашла своё призвание и компанию, в которой мне комфортно. - С нами тебе было некомфортно? - Нура прикусила губу. Эва выдохнула. Ну конечно, она ожидала такого рода вопросов. Нет, точнее, она прекрасно знала, что Нура обязательно спросит о чем-нибудь похожем, особенно, если Эва направит разговор в данное русло. Если честно, она не хотела отвечать таким образом, просто слова вырвались быстрее, чем Эва успела их проконтролировать. Такое с ней случалось. Большую часть времени, если быть честным. Да, за прошедшее время она научилась терпению и фильтрованию собственной речи, однако иногда эти умения подводили. Как сейчас, например. - Нура, это сложно, - Мун выдохнула, крепко обхватывая ладонями горячую чашку, - Вы были моими друзьями, да, с этим я никогда не поспорю, но комфорт я перестала испытывать тогда, когда все вокруг стали называть меня шлюхой. - Эва, мы всегда были на твоей стороне, - Сатре помотала головой. - Да, но молча, - Эва откинулась на спинку стула и заняла защитную позу: руки и ноги скрещены, голова высоко поднята, - Вы ни разу не дали мне понять, что вам не все равно. - Нам не было все равно, - Нура наклонилась вперёд, - И сейчас нам тоже не все равно. - Если бы это было так, то пять лет назад вы не позволили бы этой ситуации довести меня до паранойи, - рявкнула Эва, - И не позволили бы мне так быстро уйти. Между ними повисла неловкая тишина. Нура погрузилась в свои мысли, слегка сутулясь и упираясь взглядом в свою чашку. Эва же пыталась унять панику, которая с каждой минутой становилась все сильнее. Да, внешне она играла спокойную, уравновешенную, крутую девчонку, а на самом деле внутри она переживала такой спектр эмоций, о котором никто и не догадывался. За все это время Мун научилась контролировать себя: она показывала ровно столько, сколько хотела бы, чтобы увидели окружающие. Остальное, личное, интимное, она оставляла под семью замками глубоко на задворках сознания. Однако сейчас ключи ломались, а замки выходили из строя, потому что Эва начинала ворошить прошлое. Оно болезненными раскатами отдавалось внутри, сжимало сердце и парализовало разум, однако Мун все ещё боролась за способность ясно соображать. Она пыталась удержать воспоминания о прошлом как можно глубже, чтобы не позволить себе вновь окунуться в одну и ту же воду. Она уже проходила через это: не было нужды повторять печальный опыт. Мун не хотела делиться переживаниями с Нурой, она не собиралась раскрывать перед ней душу и уж тем более она никак не думала о том, чтобы задержаться в этом кафе дольше необходимого. Да, она хотела уйти. Не потому, что опять хотела сбежать, а потому, что ей было не очень приятно находиться в одном помещении с живым напоминанием о том, какой слабачкой Эва была пять лет назад. Ей хотелось навсегда искоренить из своей памяти ту маленькую девочку, которую она оставила на пороге школы Ниссен. Ей хотелось выбросить из тела ненужную слабость. В конце концов, Эва отчаянно желала закончить этот кошмарный разговор и вернуться к Алексу, который наверняка ждал ее в морге. - Эва, послушай, - начала Нура, - Я понимаю, что тебе было тяжело, но мы были твоими друзьями. Ты могла рассказать нам все, что угодно, но вместо этого ты решила промолчать и сказать, что тебе наплевать. А после этого ты быстро собрала вещи, и на следующий день тебя уже не было ни в школе, ни дома. Эва замолчала. Она знала, что Нура была права. Мун сама сбежала, решила закрыться ото всех и пережить своё унижение в одиночестве. Она сделала свой выбор, и теперь пыталась упрекнуть в нем другого человека, который совершенно не виноват в глупости самой Эвы. Но, вместо того, чтобы признать свою ошибку, Мун продолжала гнуть свою часть истории. Она хотела показаться Нуре другой, сильной, немного грубоватой. Эва вновь строила вокруг себя стены, пуленепробиваемые, нерушимые, такие, сквозь которые не сможет просочиться даже лёгкий туман ее предыдущей жизни. - Мне не нужны были молчаливые друзья, - сказала она, отодвигая от себя все ещё полную чашку, - Мне нужны были друзья, которые защищают свою подругу несмотря ни на что. Помнишь как Сана облила выпивкой Ингрит, когда та оскорбила Вильде? Я хотела такого, а не молчаливой поддержки и жалостливых взглядов в мою сторону. - Эва... - Сатре не успела договорить, потому что Мун выставила вперёд руку и остановила ее. - Я не хочу слышать твоих оправданий, я не хочу оправдываться сама и защищаться от нападок человека, который когда-то был моим другом. Я пришла сюда, чтобы поговорить, но, очевидно, для нас это слово имеет разные значения. Эва, подняв с пола сумку, встала на ноги и, выудив из кошелька несколько крон, кинула их на стол. Последний раз взглянув на растерянную Нуру, Эва зашагала к выходу. Ее трясло: она никак не могла справиться с подступившими эмоциями. Руки дрожали, ноги подкашивались. Конечно, за последние годы Эва часто влезала в открытые словесные, и не очень, противостояния, однако сейчас уровень напряжения выскочил за крайнюю отметку. Ещё вчера она не думала, что ей придётся сидеть в кафе с Нурой и изливать той душу. В конце концов, Эва давно не считала Сатре своей подругой: они потеряли связь пять лет назад, и ни одна из них не пыталась разыскать другую. Если они разошлись тогда, было бы глупо предполагать, что спустя столько времени они вновь будут друзьями. Взглянув на часы, Эва чертыхнулась. Она уже опаздывала на встречу с Алексом. Сульберг уже полчаса как ждал ее в морге. Его отец, профессор Сульберг, чтобы хоть как-то расположить к себе сына, позволял ему приходить в больничный морг в любое время дня и ночи. Алексу, конечно, было неохота сидеть там одному, поэтому он всегда звал с собой Эву. Там они оба находили убежище за работой: разговаривали, зубрили, учились думать, как врачи, а не студенты. Кроме того, там они могли спокойно поговорить по душам. Это было единственное спокойное, тихое место, способное сохранить все их тайны. Большую часть времени в морге никого не было: они находились там одни в окружении прохладного воздуха и безмолвных трупов. Единственным редким посетителем был отец Алекса, который приходил вниз исключительно для того, чтобы взглянуть на их работу и получить полный список найденных патологий. Конечно, позже он все перепроверял, однако почти все, что они написали, оказывалось верным. Ее чуть не сбила машина, когда Эва, не глядя, выскочила на проезжую часть, отделявшую ее от парка, который был самым коротким путём к центральной больнице. Быстро кинув извинения водителю, Мун побежала вперёд, попутно набирая сообщение Алексу. Он точно ее убьёт. Холодный ветер дул в лицо, и Эва сильнее закуталась в шерстяное пальто и спрятала нижнюю часть лица в массивном сливовом шарфе. Сумка неприятно тяжелила плечо, а внутри начинала образовываться угнетающая пустота, которая неприятными холодными волнами расползалась по телу. В последний раз настолько опустошённой она была, когда ей пришлось перейти в другую школу и забыть всех своих названных "друзей". Тогда она была расстроена не тем, что ей пришлось бросить свою жизнь, нет, она была расстроена тем, что не смогла дать бой собственной глупости и жестокости окружающих. Она злилась на саму себя за то, что позволила своим эмоциям взять верх над трезвым разумом, потому что ее мозги говорили ей бороться. Она же просто сбежала, как самая последняя трусиха. Тогда Эва была ужасно рада, что ей удалось скрыться от своих проблем, однако сейчас она не была горда за свой поступок. - Привет, - она поздоровалась с медсестрой у стойки регистрации, - Алекс уже здесь? - О да, - ответила она и усмехнулась, - Он немного зол. - Отлично, - Эва улыбнулась, - Люблю, когда он злится. Слегка ускорившись, Эва успела проскочить в закрывающиеся двери лифта. Железная панель больно ударила ее по плечу, и девушка, перевесив сумку на запястье, начала энергично растирать ушибленное место. Она терпеть не могла лифты: у неё был ужасный страх того, что он обязательно упадёт. Ещё больше она боялась застрять в замкнутом помещении без света. Мало кто об этом знал, однако Эва страдала клаустрофобией, и этот страх был достаточно силён. Однажды, на одной из вечеринок в самом начале ее обучения в университете, ребята из Уикендов решили подшутить над незадачливой Мун и заперли ее в чулане. Когда же ее откачивала скорая, а Алекс дал им по шее, дураки, которые позволили себе так поступить, больше не появлялись на горизонте. Об этой фобии знали только Алекс и оставшиеся ребята их группы. Не потому, что Сульберг разболтал (но это одна из причин), а потому, что они все были как семья. Они воспринимали Эву как свою маленькую сестренку. Хоть иногда они и отпускали пошлые шуточки в ее сторону, однако каждый из Уикендов был готов головой стенку проломить и сломать позвоночник любому, кто позволит себе плохо обращаться с Мун. За это она и любила этих ребят: преданность. Именно этого чувства не хватало ее прошлым друзьям. Выскочив из лифта на подземном этаже, Эва вприпрыжку побежала вперёд по тёмному коридору, изредка натыкаясь на препятствия в виде брошенных инвалидных колясок или же огромных шкафов с медикаментами. Она уже прилично опаздывала, поэтому прекрасно знала, что Алекс непременно прочитает ей нотацию о том, что приходить нужно вовремя. Хотя, если честно, Сульберг сам не всегда соблюдал данное правило: однажды он умудрился опоздать на свою собственную вечеринку на целых два часа. Конечно, гости это заметили и начали задавать вопросы, однако Эве удалось немного обуздать порывы любопытства и своё собственное недовольство. Тогда Алекс появился спустя уйму времени пьяным до необычайного неприличия. Мун пришлось укладывать его спать и разгонять незадачливую толпу, которая с каждым часом становилась все более неуправляемой. После этого случая и существенного нагоняя от Эвы, Алекс взял за привычку не опаздывать. Теперь же он собирался вздёрнуть свою королеву за неподобающее поведение. - Алекс, я здесь! - крикнула она, почти с ноги открывая железные двери в морг, - Знаю, знаю, что опоздала, можешь не читать мне лекции о достойном поведении. В морге было тихо: Эва отчётливо слышала, как тикали висевшие на стене часы. Обычно, когда они оставались одни в этом прохладном подвальном помещении, в воздухе витали нотки смеха и забавы, от высоких потолков отскакивали заумные слова и названия внутренних органов. Алекс вечно щёлкал ручкой, а Эва ругалась на него, периодически дотягиваясь до его головы и давая ему подзатыльник. Ей стало непривычно тяжело: атмосферы, к которой она привыкла, не было и в помине. Быстро и испуганно оглядевшись по сторонам, Эва увидела Александра, стоявшего к ней спиной рядом со столом для вскрытия. Сделав шаг вперёд, она спросила: - Алекс, ты чего, оглох? - в тишине замкнутого помещения стук ее плоских каблуков отдавался режущим слух звуком. Сульберг пугал ее: молодой человек был абсолютно неподвижен, голова его была склонена вниз, а руки бессильно болтались по сторонам от тела. Своим мощным телом Алекс загораживал лицо лежавшего на столе трупа. Ладони Эвы начали потеть. Где-то глубоко внутри начинало формироваться жуткое чувство того, что что-то не так, что вот-вот на ее плечи свалится весь мир, и после этого она уже не сможет подняться на ноги. Мун медленно шагала к Алексу, сглатывая вязкую слюну и пытаясь не обращать внимания на боль в горле. Это была защитная реакция: когда она нервничала, горло начинало першить. Очень часто Мун путала это с простудой и сразу начинала пить сладкие пастилки, однако со временем она привыкла и перестала обращать на это внимание. Эва вообще зачастую не понимала своей организм, ведь он слишком странно реагировал на происходящее вокруг, заставлял ее скручиваться калачиком и рыдать во весь голос, а потом лезть на стенку от жуткого дискомфорта где-то глубоко внутри. Наверное, системы ее органов были такими же странными, как и она сама, заключённая в ловушку черепной коробки. - Алекс, ты меня пугаешь, - вновь проговорила она, на этот раз останавливаясь рядом с Сульбергом, - Что... - Эва не успела договорить: ее взгляд упал на лежавший на столе труп. Ноги подкосились, тяжёлая сумка, больно оттягивающая плечо, полетела на пол с противным брякающим звуком. Руки затряслись и непроизвольно потянулись к лицу, зажимая застывший в безмолвном крике рот. Эва не могла поверить своим глазам. Она несколько раз моргнула, плотно зажмурила глаза и помотала головой, пытаясь отогнать запечатлевшуюся в голове картинку. Мун пыталась подумать о другом, представить опавшие осенние листья, долгожданный поход в кино на недавно вышедший фильм ужасов, однако ее внутренности сворачивались в узел всякий раз, когда перед глазами мелькало безжизненное лицо. К горлу подкатил ком, и Мун, не сдерживаясь, опустошила желудок прямо в мусорную корзину, стоявшую неподалёку. Перед глазами плясали чёрные пятна, во рту был неприятный привкус желчи, а голова кружилась вокруг своей оси. Эва до боли ухватилась за острые края препаровочного стола, стараясь удержать вес своего тела. Она неконтролируемо падала в бездну, срывалась на крик и не сдерживала слезы. Солёные капли потекли по щекам, больно обжигая раскрасневшуюся от быстрого шага кожу. Мун молча смотрела на безжизненное тело своего друга, которое в свете люминесцентных ламп выглядело синеватым. Лицо Теодора была безмятежным: оно не выражало предсмертной агонии, глаза не были расширены от страха, его руки, ныне окоченевшие, мирно лежали по бокам от мощного тела. Казалось, что он просто спит: Эве чудилось, что его веки трепетали от беспокойного сна, что длинные ресницы, ныне похожие на снег, дрожали в преддверие пробуждения, а Алекс же никак не мог понять, что только что произошло. Когда он только зашёл в морг, патологоанатом, женщина, с которой очень дружен его отец, сказала, что оставит их с Эвой одних, так как ей нужно попасть на концерт своей дочери. Пропустив мимо ушей слова врача и быстро отмахнувшись от неё, Сульберг тут же подбежал к только что поступившему в этот несчастный подвал трупу. Тело было накрыто медицинской простыней: под тонким матерчатым покрывалом выступали лишь слабые очертания лица, и Алекс, вожделея начать вскрытие, резко откинул материал в сторону. Сначала его мозг никак не мог сориентироваться: Алекс просто замер, открывая и закрывая рот. Он будто пытался что-то сказать, но все слова застревали глубоко в гортани и никак не могли выйти наружу. Он смотрел на до боли знакомое тело и пытался вернуть себе контроль над разумом. Александр пытался трясти Теодора за плечи, крича и ругаясь, умоляя его очнуться. После этого Алекс начал бить его по лицу, покрывая матом все, на чем стоит свет. Он скрежетал ногтями по железной поверхности, глотал вязкую слюну и вытирал рукавом халата смесь слез и жидких соплей, параллельно пытаясь уложить полученную информацию в своём мозгу. Он отчаянно отказывался верить, что перед ним находился его друг, давнишний, настоящий, близкий. Алекс и Теодор были основателями Уикендов, это у Тео Александр проводил свои ночи, когда его отец напивался до чертиков в глазах. Это Тео был первым, кто узнавал обо всем, что происходило в жизни Сульберга младшего. С самого раннего детства они были не разлей вода: эти двое почти все делали вместе, разве что, на горшок не ходили за ручку. Когда они выросли, мало что поменялось. Они по-прежнему были самыми близкими друзьями и единственной опорой, существовавшей друг у друга, но теперь, когда безжизненное тело Теодора лежало в морге центральной больницы, Алекс почувствовал, что огромная частица его души умерла вместе с ним. Ему хотелось орать во всю глотку, разнести к чертям весь подвальный этаж и свернуть шею тем, кто его убил. - Алекс, - жалобный, слабый голос Эвы вывел его из ступора, и Сульберг быстро обернулся, кидая взгляд красных от слез глаз на свою королеву. Он не успел закрыть лицо, не успел спрятать тело подальше до того, как пришла Эва. Он не хотел, чтобы она узнала вот так, просто потому, что Алекс знал: это больно ударило бы по ее психике. Эта девчонка уже теряла любимых и близких, и у Сульберга не было никакого желания продолжать эту тенденцию. Он не хотел видеть, как ей было плохо, он не желал смотреть на то, как абсолютно разбитая, Эва вновь будет собирать себя по кусочкам. Он знал, что смерть Тео ударит по ней сильнее, чем по всем остальным членам их "банды". Но он не успел. Алекс не сказал ничего, лишь позволил себе обнять ее так крепко, как только мог, чтобы не причинить ей боль. Ему показалось, что в его руках Эва стала значительно меньше: будто она свернулась клубочком и спряталась ото всех, закрываясь в своей скорлупе. Он чувствовал, как вокруг ее сознания вновь вырастали огромные, почти непробиваемые стены. Сульберг тяжело вздохнул и уткнулся носом в ее макушку, крепко зажмурив глаза. Алекс надеялся, что его не будут преследовать ночные кошмары. Он отчаянно верил в то, что не будет просыпаться по ночам в холодном поту, пытаясь понять, что происходит и где он находится. Он надеялся, что все, что происходило несколько минут назад - всего лишь какой-то глупый розыгрыш, поставленный под руководством самого Теодора, который сейчас сидит за стеной, смотрит в дурацкий маленький монитор и переговаривается с кем-то по рации, однако это пела его душа, а разум говорил совершенно другое. Ещё никто не выживал от сквозного пулевого ранения в лоб. Алекс через силу посмотрел на безжизненное лицо друга. Прямо по середине его лба, в сине-фиолетовом ореоле, виднелась дыра от пули. Он умер быстро, безболезненно, слишком рано. Эву все ещё тошнило. Она не могла нормально вдохнуть, потому что запах, исходивший от Алекса, едва проникнув в ее лёгкие, рвался наружу и звал за собой оставшееся содержимое ее желудка. Мун отчаянно пыталась держать себя в руках, однако внутренняя истерика и пустота, с каждой минутой разрастающаяся все больше и больше, никак не позволяли. Слезы бесконтрольно текли по лицу, насквозь пропитывая халат ее друга. Нос заложило, а ртом дышать она не могла. Эва периодически задерживала дыхание, закрывала глаза и впивалась ногтями в грудь Алекса, лишь бы не позволить эмоциям выскочить наружу. Мун задыхалась от подступившего удушья, поэтому, резко оттолкнув Алекса, отпрянула назад и согнулась пополам. Уткнув руки в колени, Эва попыталась ровно и глубоко дышать. Ее расфокусированный взгляд упёрся в пол, а не соображающая голова пыталась выстроить логическую цепочку происходящего. Теодор был мертв, и от этого становилось тошно. Каким образом такой, как он мог закончить в этом месте? В таком раннем возрасте? Какой подонок посмел поднять руку на такого прекрасного человека? Эва никак не могла взять в толк, почему мир так жесток. Она никак не могла поверить, что существуют такие понятия как предательство, недопонимание, убийство, наказание. Для неё это было дико: Мун мечтала жить в мире и спокойствии, она хотела не бояться, выходя утром на улицу, и знать точно, что вечером она вернётся домой целая и невредимая. Сейчас, в данной ситуации, она не была уверена, что ее ждал именно такой, счастливый исход. Кто-то объявил им войну, и Мун собиралась принять вызов.